Демон моих снов. Нарисую - прийдёт.

Глава 1.

Пролог

Снег перестал падать ровно в полночь.

Не потому, что тучи рассеялись. Просто он замер в воздухе, как будто кто-то приказал ему остановиться. Город затих. Ни ветра, ни голосов, ни лая собак. Только тишина — густая, живая, дышащая в спину.

А потом пришёл туман.

Он не поднимался с земли — он вытекал из леса, как смола из треснувшего ствола, медленно, но неотвратимо. Он заливал улицы, обволакивал дома, заглядывал в окна. Люди просыпались от холода, который проникал сквозь стены, и смотрели в темноту, чувствуя, что там, за окном, кто-то есть.

Тени на снегу стали длиннее.

Они не принадлежали ни домам, ни деревьям, ни людям. Они двигались сами по себе — медленно, осторожно, как пальцы, которые ощупывают пространство. Они тянулись к домам, к дверям, к окнам.

Кто-то закричал. Кто-то упал на колени. Но никто не мог сказать, что именно напугало их.

А потом они услышали шаги.

Тяжёлые. Медленные. Они шли по снегу, но не оставляли следов, и каждый шаг отдавался в груди, как удар.

На площади, на фоне серого неба и мёртвого снега, появилась фигура.

Высокая, чёрная, с крыльями, которые не касались земли. Они дышали углями, и от них исходил холод, от которого замерзало дыхание.

Он не сказал ни слова. Он просто стоял, слушая, как город замирает.

А потом он пошёл. Туда, где на краю города горел одинокий свет.

Он знал, где она.

И она знала, что он идёт.

Глава 1.

Морана проснулась в холодном поту, ещё до того, как за окном прокричал первый петух. В мансарде было темно, только слабый свет луны пробивался сквозь узкое окно, прорезанное в толще старой каменной стены. Она села на постели, прижимая ладонь к груди, где всё ещё колотилось чужое, слишком быстрое сердце.

Он опять снился.

Она не помнила лица. Но помнила голос — глубокий, низкий, он коснулся её затылка, как холодное дыхание зимнего ветра. Он произнёс её имя — тихо, почти невесомо, как выдох.

— Мора…

Она повторила это слово беззвучно, одними губами, и собственный голос показался чужим.

В мансарде пахло сыростью и сухими травами, которые мать развешивала под потолком. Узкая кровать была застелена старым одеялом, в углу стоял стол, заваленный пергаментами, кусками угля и огарками свечей. Стены были неровными, кое-где покрытыми трещинами, через которые по ночам пробивался ветер. Это был её мир — тесный, холодный, но свой.

Она встала, накинула льняную рубаху, подошла к столу. Уголь лежал там, где она оставила его вчера. Она не должна была рисовать. Каждое утро она давала себе слово: «Не рисуй это. Спрячь. Выброси». Но пальцы сами тянулись к шершавой поверхности пергамента.

Она начала водить по бумаге. Пальцы, сжимающие край обрыва. Они были тонкими, почти прозрачными, с тёмными прожилками, как у листьев, которые вот-вот засохнут. Кожа на них была холодной — она знала это, хотя рисовала углём. Дальше пошёл изгиб спины — не крыло, а сама спина, с лопатками, которые напряглись, как будто человек готовился к прыжку. И только потом она добавила тени — они падали не вниз, а вверх, как будто свет шёл из-под земли. Тени тянулись к потолку, извивались, как дым, и на концах их были едва заметные искры.

Она рисовала его уже месяц. Каждую ночь он являлся ей — то в поле, то на пустой дороге, то прямо у её кровати. Она просыпалась с дрожью и снова брала в руки уголь, как будто он приказывал ей запечатлеть себя. И она не могла сопротивляться.

Внизу послышался голос матери — тихий, с надрывным кашлем:
— Морана… иди завтракать… пока хлеб тёплый…

Морана вздрогнула, быстро свернула пергамент и сунула его под половицу, туда, где лежали десятки таких же рисунков. Она вытерла пальцы о рубаху, поправила спутанные светлые волосы и спустилась вниз, стараясь ступать бесшумно.

---

В маленькой комнате пахло травами, дымом и чуть пригоревшей кашей. Мать, Элинор, сидела у очага, укутанная в старый шерстяной платок. Её руки, обожжённые копотью и сухими стеблями, дрожали, когда она помешивала кашу в чугунке. Она выглядела старше своих лет — болезнь вытягивала из неё силы, как осенний ветер выдувает тепло из дома.

— Опять не спала, — сказала она, не глядя на дочь. — Тени под глазами.

— Я спала, — ответила Морана. — Просто сон дурной.

— Сны от лукавого, — пробормотала мать и замолчала.

Морана села за стол, взяла кусок хлеба, но есть не могла. Она смотрела в окно — серое, затянутое тучами утро, крыши домов внизу, колокольню старой церкви, которая возвышалась над городом, как тёмный каменный палец. Где-то там, за стенами, люди жили своей жизнью, не зная, что её сны полны теней.

Дверь скрипнула, и в комнату ворвалась Лив — рыжая, с веснушками на носу, с корзиной яиц в руках. Ей было всего шестнадцать, но в зелёных глазах уже теплилась та странная мудрость, которая приходит к тем, кто рано увидел нужду.

— Мама! — крикнула она с порога. — Я принесла яйца. Выменяла у соседки Марты за твой настой от кашля. Она сказала, если ещё понадобится — заходи, у неё куры несутся каждый день.

Она поставила корзину на лавку и подошла к Моране. Заглянула ей в лицо.

— Ты опять не спала?

— Я спала.

— Врёшь. У тебя глаза как у совы. Морана… — Лив взяла её за руку. — Ну почему ты не нарисуешь что-то светлое? Ну хоть раз? Люди купили бы, если бы ты нарисовала луг или яблоки. Мы могли бы купить хлеба…

Морана медленно повернула голову и посмотрела на сестру. Её голубые глаза смотрели холодно, почти безжизненно, но внутри них горело что-то острое.

— Я не могу, Лив. Я не могу рисовать то, чего нет у меня внутри.

— А что у тебя внутри? — тихо спросила Лив, и в её голосе послышалась та самая детская мольба, которая разбивала сердце. — Только тени и ночь?

Морана не ответила.

Она встала из-за стола, взяла стопку свёрнутых пергаментов и вышла из дома, не сказав ни слова.