Демонесса поневоле и Шторм из Прошлого

Глава 1

Глава 1

3 Декабря 1562 года

Нефилим[1] Исаия, старейшина Сумеречного мира, однажды признался Микаэлю, что, хотя и питает к нему почти отеческие чувства и видит в нем продолжение себя, даже он порой не понимает его. Остальные же старейшины – рефаим[2] Иеремия, демон Иезекиль и хорей[3] Даниил – откровенно его недолюбливали и не раз говорили ему, что «не испытывают иллюзий на его счёт и поэтому пристально наблюдают за ним».

Кто-то другой на его месте, возможно, глубоко проникся и дрогнул бы, и стал вести себя более осмотрительно. Но не Микаэль.

Разумеется, подобное отношение к нему Старейшин – беспокоило. Он чувствовал, что они не теряют его из вида, ждут, когда он совершит ошибку. Это висело над ним дамокловым мечом. Однако дни сменяли дни, годы – годы, десятилетия – десятилетия и даже столетие – сменило столетие, а дамоклов меч[4] так и не обрушился на его шею…

– Вплоть до сегодняшнего дня… – Микаэль неосознанным движением потёр ладонью правой руки шею. – Интересно о чём они ещё там совещаются? Сколько высокочтимых гостей пригласить на церемонию моего сожжения? Только Опекунов или, возможно, ещё и кардиналов? Лицемеры вшивые, а не Старейшины!

Знакомство с демоном Бельфегором, открывшим ему мистерии древних знаний, одной из которых была алхимия, полностью перевернуло его жизнь и дало цель его бессмертному существованию.

Ему нравился его отшельнически-проповеднический образ жизни, нравилось познавать сокровенные знания, нравилось нести просвещение в массы.

Он был достаточно самокритичным, чтобы понимать, что вера во Всевидящего Справедливого Беспристрастного Бога, которую он проповедует – ему на руку. Иначе как бы он смог убедить себя в том, что у него, у вампира, всё ещё есть душа?

Да, признавал он, ему удобна вера в бога, который был справедлив и бесстрастен, как сама природа.

В бога, для которого всё сущее было равно – человек, зверь, нежить, травинка или звезда.

Бога, которому не нужны завернутые в изысканные молитвы слова, а важны лишь поступки и то, чтобы шли они от сердца.

Бога, который не различал бы тварей божьих по цвету кожи, языку, вере, происхождению и природе их сущности.

Бога, в глазах которого все тварные существа были равны. Ибо все они в его понимании были порождением его Великого замысла, воплощенным в разнообразные формы бытия и все же равнозначные по своей сути.

Да, он верил в такого бога из удобства. И да, он проповедовал эту веру!

Потому как искренне считал, что его вера МНОГО-МНОГО ЛУЧШЕ веры тех, кто, устраивая религиозные войны, проливает кровь во имя Бога!

Тех, кто во имя Бога сжигает на кострах сотни невинных душ!

Тех, кто, прикрываясь особым божественным покровительством, думает лишь об обогащении и власти!

Ни он, ни Бельфегор не проповедовали какую-либо религию или учение, они изучили их все, древние и современные, восточные и западные, языческие и христианские, и взяли самую суть.

Делясь своими знаниями, они не навязывали свои выводы – они указывали путь, взывая к разуму слушателей и освобождая его от догм, но…

Отцы Святой Инквизиции смотрели на это иначе. Они называли их не учеными мужами и философами, а сеятелями смуты, разносчиками еретической заразы и дьявольского учения!

Будучи принцем крови и чуть ли не с колыбели, знакомый с политическими интригами и многоходовочками, Микаэль прекрасно понимал, что устроенная церковниками и поддержанная светской правящей верхушкой «охота на ведьм и еретиков» – это, прежде всего, удобный способ избавляться от неугодных, к которым в равной степени относились как инакомыслящие, так и политические противники.

Под маской благочестивого правосудия и борьбы за чистоту веры скрывались направленные на устранение тех, кто осмеливался идти против системы, безжалостная и холодная расчетливость, личные амбиции, страх потери власти и жажда укрепить свои позиции любыми средствами.

Однако, как ни старались церковники подавить свободомыслие, жажда познания, заложенная в самой сути человеческого существа, оказались сильнее страха перед тюремным заключением, пытками и даже смертью. Подобно свету, пробивающемуся сквозь тьму, идеи передавались, распространяясь от одного пытливого разума к другому. Каждый запрет, каждое сожжённое сочинение лишь подогревали интерес к познанию сокрытого и усиливали сопротивление. Истина, даже подавленная, находила пути к сердцам и умам, пробиваясь сквозь страх и догмы, словно росток сквозь камень.

И чем сильнее власть имущие и церковники пытались сдерживать этот процесс, тем быстрее он набирал силу, становясь неудержимым. И тем больше становилось инакомыслящих и тем свирепей буйствовала инквизиция.

И в этом Старейшины не смогут его обвинить.

А вот в том, что он и Бельфегор имеют некоторое отношение к реформации католической церкви, которая цветёт пышным цветом по всей западной и центральной Европе – могут.

В том, что сторонники гелиоцентрической модели мира всё выше и выше поднимают свои головы – могут.

В том, что запретные ведовские знания получают всё большее и большее распространение – тоже могут.

– Сын мой, ты слышал новости? – обратился к нему, словно бы промежду прочим, материализовавшийся вдруг перед ним Исаия.

– Я слышал много новостей. Мир ими полон, – вздрогнув и по этой причине мысленно чертыхнувшись, уклончиво ответил Микаэль. Ну вот что за привычка! Нет, чтоб как нормальный человек явиться через дверь! Позер! А еще Старейшина! Театра драматического на него нет! Посоветовать ему, что ли, в актеры податься?! Настроение у Микаэля было как раз подходящее, чтобы хоть кого-то, хоть куда-то послать, но…

Едва только он отрыл рот, его уже атаковали следующим вопросом.

– Слышал ли ты уже о Визенштейгском суде над ведьмами[5]? – поинтересовался глубокий, раскатистый голос рефаима Иеремии, который, что б его, тоже материализовался прямо из теней.