Демониум. Азазель

Глава 1. Шепот в бархате

Тьма в спальне была не просто отсутствием света. Она была веществом — густым, бархатистым, влажным. Она обволакивала меня, как тёплое одеяло из черного шёлка, поглощая звуки и стирая границы между телом и пустотой. Я тонула в ней, убаюканная монотонным ритмом собственного дыхания, уже на самой грани забытья, где мысли расплываются в бессвязные образы.

Именно поэтому первое движение я восприняла как часть сновидения.

Шевеление. В ногах. Едва уловимое, словно мышь пробежала по складкам одеяла. Я инстинктивно дернулась, ещё не проснувшись до конца, пытаясь встроить этот сигнал в канву сна. Но сон оборвался, а шевеление повторилось. Теперь оно было тяжелее, осознаннее. Медленное, почти церемонное смещение веса.

Ледяная игла страха вошла в меня где-то в районе солнечного сплетения и мгновенно разлилась по венам. Я замерла, не открывая глаз, слушая оглушительную тишину, которую теперь разрывало лишь учащенное биение моего сердца.

«Это сон, это просто сонный паралич, сейчас пройдет…»

Но не проходило.

По моим ногам, поверх тонкого батистового одеяла, что-то медленно поползло.

Мои веки, тяжелые от ужаса, предательски приоткрылись. В кромешной тьме горели, глядя прямо на меня, два угля. Не красных, как в сказках, а желтых, как расплавленная сера, с вертикальными, как у кошки, зрачками. Они светились своим собственным мерцающим светом и были прикованы ко мне.

Дыхание перехватило. Я пыталась крикнуть, но из горла вырвался лишь беззвучный стон. Я пыталась дернуться, отбросить это нечто, но тело не слушалось, закованное в невидимые цепи паралича. Я могла только наблюдать, как оно движется.

Оно было огромным, тёмным, сливающимся с тенями, но контуры его были чёткими и плотными. Я чувствовала его вес — не эфемерный, а очень даже реальный, прижимающий мои лодыжки к матрасу. Он полз с пугающей, ритуальной медлительностью. Через тонкую ткань пижамных штанин я ощутила прикосновение его кожи — шершавой, как старая, потрескавшаяся от времени каменная стена, и обжигающе холодной. И когти. Длинные, острые. Они не впивались в меня, а цеплялись за складки одеяла, с лёгким шелестом перебирая их, и этот звук был ужаснее любого крика.

Он полз выше. Через бёдра. Его ладонь, огромная и тяжелая, легла на мое бедро, и сквозь ткань я почувствовала каждый ее шероховатый миллиметр. Вес стал давить на таз, заставляя меня вжиматься в матрас. Хриплое, прерывистое дыхание теперь было слышно отчетливо — низкий гул, похожий на отдаленный раскат грома в безвоздушном пространстве. От него стыла кровь, а по коже бежали мурашки.

Я видела очертания могучего торса, широкие плечи. И, наконец, его голову. Из макушки, извиваясь, как у древнего горного барана, росли массивные рога. Его кожа на лице и груди была тёмно-серой, цвета пепла и стали, и казалась невероятно толстой и прочной, как броня.

И вот он навис над моим лицом, заслонив собой всю комнату. Его горящие серно-желтые глаза были в сантиметрах от моих. Его дыхание, пахнущее дымом, медовым вином и чем-то древним, земляным, как глубокая пещера, обжигало мои губы. Я ждала конца. Ждала клыков, боли, небытия. Слезы беззвучно потекли из моих глаз, исчезая в волосах.

Но случилось странное. Чем дольше я смотрела в эти бездонные зрачки, тем меньше видела в них злобу. Я видела… пустоту. Такую же, как у меня внутри. Бездонную, вековую тоску. И в этом зеркале мое собственное одиночество отразилось с такой пугающей четкостью, что ужас начал медленно трансформироваться. В его глубине поднялось что-то иное. Щемящее, острое, почти… узнавание.

Это было безумием. Но в тот миг это безумие было единственной правдой.

Моя рука, до этого одеревеневшая от страха, дрогнула. Я не думала, не анализировала. Я просто слушала этот новый, незнакомый голос внутри, который шептал: «Он такой же, как я».

Я медленно, будто сквозь толщу воды, подняла руку и коснулась его шеи.

Кожа под моими пальцами была именно такой, какой я ее ощущала через одеяло — холодной, шершавой, но в то же время живой и мягкой. Мускулы под ней напряглись, как стальные канаты. Он замер, его дыхание прервалось. В его глазах мелькнуло изумление, затем — настороженность.

Ободренная тем, что он не отпрянул, я обвила его шею. Мои пальцы утонули в ее мощи, не в силах сомкнуться до конца. Я почувствовала пульсацию — медленную, тяжелую, нечеловеческую — под моими ладонями.

И тогда я притянула его к себе.

Сначала слабо, почти несмело. Потом крепче, увереннее, прижимая его голову к своей груди.

Из его груди вырвался тот самый низкий, гортанный стон — стон невероятного облегчения, сброшенного с плеч бремени. Его могучие руки, способные разорвать на части, обняли меня в ответ. Он опустил свою тяжелую голову мне на плечо, уткнулся рогатым лбом в мою ключицу. Его когти, эти ужасные острия, лишь легонько зацепились за ткань моей пижамы, не разрывая её.

Его холод постепенно сменялся исходящим от него глубинным теплом, словно от раскаленного камня, много веков пролежавшего в глубине вулкана. Я запустила пальцы в его короткие, жесткие, как проволока, волосы у основания рогов. Он снова застонал, и на этот раз в этом звуке была не только благодарность, но и просьба, мольба не останавливаться.

Так мы и лежали, сплетенные в объятиях, в моей тёмной комнате. Его тяжесть из давящей стала защищающей. Его дыхание теперь совпадало с ритмом моего. Я закрыла глаза, больше не боясь. Страх уступил место чему-то новому, хрупкому и невероятно мощному одновременно. Чему-то, что пахло дымом, древностью и… надеждой.

А потом я уснула. Погрузилась в самый глубокий и безмятежный сон за многие годы.

Утро пришло резким и бесцеремонным. Солнечный луч упал на лицо, заставив меня моргнуть. Я лежала одна. В комнате никого не было. Одеяло было аккуратно натянуто. Тишина.

«Сон», — с облегчением и, к своему удивлению, с легкой горькой ноткой разочарования, прошептала я про себя.

Я села на кровати, проводя рукой по лицу. И тогда мой взгляд упал на пол. Рядом с кроватью, на темном деревянном полу, лежал один-единственный лепесток. Он был цвета ночи, почти черный, но с бордовым отливом. Я наклонилась, подняла его. Он был плотным, бархатистым на ощупь и пах… дымом и чем-то сладким, как перезрелый гранат.