Демонизируй это: когти Империи

Пролог

Когда демон впервые постучал когтем в моё окно на седьмом этаже доходного дома "Сатурн", я подумал, что это голубь. Или, на худой конец, почтовый грифон Министерства Имперских Сообщений, сбившийся с маршрута.
Глупо, да? Особенно если учесть, что "Сатурн" числится снесенным по бумагам Канцелярии Градоустройства аж с 1881-го года – ровно после того, как там поселился нехороший граф с коллекцией астральных паразитов. Но у нас в Санкт-Петербурге это ровным счетом ничего не значит. Полгорода на птичьих правах, полгорода эти права оформляет. Одним словом — столица. Да и само Министерство Внутренних, Тайных и Нечеловеческих Дел (МВТиНД, или ласково – "Мутное") по бумагам не существует. Только не говорите об этом моему жалованию – оно-то существует. Приходит аккурат каждое 13-е число, в конверте, пахнущем ладаном и сургучом, и с примечанием от службы расчета. В последний раз с благодарностью за терпение перед лицом онтологической нестабильности и с вычетом за порчу казенного артефакта (1 шт. зеркало души, модель "Ариадна плюс", 1910 г.в.)".

Демон был, что называется, скромный. Не чета тем пафосным тварям из "Черного Зодиака", что любят являться в клубах серного дыма с оперными ариями. Он просто выложил на заиндевевший подоконник записку, перевязанную чёрной нитью (казённого образца, кстати), и растворился в питерском тумане, который в этом квартале пахнет не только Невою, но и чем-то древним, спиртовым и слегка психоделическим. Или в моей голове. Сейчас уже не разберешь. Я тогда ещё официально "лечился". То есть пил настойку "Патологическая Трезвость" на психоактивных солях по казённому тарифу. Прописал её мне доктор Светлова, утверждая, что это поможет "стабилизировать контакт с родовым бесом Волконских без потери критического мышления". Помогало. Отчасти. От критического мышления оставалась лишь сардоническая струйка.

На записке, выведенным каллиграфическим почерком, значилось три слова:
"Я помню тело."

Это была, пожалуй, самая откровенно пугающая вещь, попавшая мне в руки за последние полгода службы в "Мутном".
И это при том, что только в прошлом месяце я вёл протокол допроса баронессы, чей "внутренний ребенок" не просто сбежал, но, по её уверениям, основал в подполе её особняка нелегальный салон теней, где играет в бирюльки с фрагментами её подавленных комплексов, и если его не вернуть до Новолуния – она "утратит вертикаль власти личности и будет вынуждена повторно вступить в брак со своим первым мужем-алкоголиком, дабы восстановить патологический баланс". Протокол, кстати, заполнили в трех экземплярах: для архива, для Инспекции Психо-Духовного Здоровья и лично для Демона Бюрократии, который питается пунктом 4.б подраздела "Гамма".

Но вернёмся к телу.

Тело обнаружили в "Ноктюрне" – одной из тех демонических гостиниц для уставших душ и недописанных сюжетов, где реальность сдаётся посуточно, а сны пересчитываются в счёт за "чай". "Ноктюрн" располагался в бывшем банке, и его стены всё ещё пахли деньгами, страхом и пылью от лопнувших афер. Тело было человеческим. Мужским. Средних лет. И неестественно, оскорбительно, спокойным. Будто его только что вынули из коробки с надписью "Стандартный Обыватель, сборка №3" и забыли дорисовать хоть одну эмоцию. Ни страха, ни боли, ни удивления. Трупное окоченение вносит коррективы в облик, но не делает просвещенным буддистом.

А рядом сидела она. Платье цвета подгнившей клубники, под горло, с сотней мелких пуговичек, блестящих спинками убиенных жучков (последний писк столичной моды, как уверяли модные журналы, одобренные лично Григорием Распутиным для укрепления народного духа), с лицом, выражающим одновременно усталое презрение, профессиональное любопытство и желание немедленно заархивировать всё происходящее в докладной для Отдела Демоанализа. Это была Вера Светлова. Доктор. Мой личный кошмар и спасительница от окончательного сползания в родовой безумный кювет.

Она улыбнулась мне – улыбкой, от которой даже демоны в углу зашевелились беспокойно – и произнесла голосом, звучавшим как скрип пера по официальному бланку:
— А вот и Вы, господин Волконский! А я все думала, кому я составляю декокты. Про Вас ходят слухи, что Вы свято верите, что логика и параграфы Уголовно-Демонического Кодекса способны объяснить что угодно. Что скажете про это? – Она кивнула на тело.

Я достал казенный блокнот "Мутного" (обтянутый кожей неопознанного существа, страницы пропитаны солью и серебром) и ответил, стараясь, чтобы мой голос не выдавал, что настойка заканчивается:
— А вы, доктор Светлова, вероятно, из тех светил науки, кто считает, что психоанализ – это не литература для развлечения внутренних демонов среднего класса? И что "Оно", "Я" и "Сверх-Я" – это не три соседних кабинета в нашей родной канцелярии?

Её глаза сверкнули – то ли от злости, то ли от внезапного профессионального интереса. Как к редкому экземпляру душевного расстройства.
— Пункт 7.в, подраздел "Дельта", – сухо парировала она. – "Сарказм следователя как компенсаторный механизм при столкновении с когнитивным диссонансом". Запишите это в протокол, Волконский. И прибавьте: "Образец – типичный".

Вот так мы и познакомились. По-настоящему.
А дальше... Дальше была слизь неопределенного онтологического статуса, сны, требовавшие подпись и печать, птица-Гоголь (в виде говорящей, вечно недовольной вороны, прикомандированной к нам из Архива Аномальных Литературных Явлений), комиссия из пяти архетипов (присланная Инспекцией, все в мундирах и с портфелями), и дело, которое не столько расследовалось, сколько переживалось. Как затяжной, дорогостоящий и крайне неудобный для всех участников невроз на фоне имперского абсурда.

Если бы я знал тогда, чем всё это кончится – я бы всё равно начал расследование.
Но взял бы с собой не только блокнот и казённый револьвер "Экзорцистъ", а ещё и запасную душу, выписанную по форме №666-Д "На временное хранение в экстренных онтологических случаях". На всякий имперский случай. Вы же понимаете – бюрократия.