Демоны спасения: Чертоги отражений.

Глава 4. Усталость и зеркало.

Два дня.

Целых два дня прошло, а воз и ныне там. Никаких продвижений, никакого прогресса, только эта бесконечная, изматывающая пытка. И этот проклятый запах.

Алиса пахла человеком.

Не так, как пахла Тас – холодным амбре снега и тонкими нотами ладана, вплетенными в кожу. Нет. Алиса несла в себе тяжелый, сладковатый оттенок пота, липкий страх, что висел вокруг нее, как туман, и еще что-то… что-то неуловимое, не имеющее названия в этом мире. Как если бы в опочивальню Анатасии внесли охапку полевых цветов – ромашек, васильков, лугового разнотравья, а потом оставили их гнить на солнце, пока они не превратились в кислую, удушливую вонь, въевшуюся в стены, в одежду, в самое нёбо.

— Опять не так?

Голос ее дрогнул, словно она боялась услышать ответ. Пальцы, неуверенные и чужие в этом теле, попытались повторить жест – тот самый, которым Тас обычно отбрасывала волосы за плечо. Легко, небрежно, будто это было делом пустяковым, не стоящим усилий.

Белые пряди – не ее, никогда не ее – скользнули между ее пальцами, как шелковая нить. Я стиснул зубы до хруста в челюсти.

Черт возьми, она сделала это точно, как Тас.

Алиса даже не заметила. Она машинально запрокинула голову, когда одна из прядей – нет, не ее, никогда ее – упала на лицо. Тот самый надменный полу вздох, тот самый жест, будто она отгоняла не волосы, а назойливую муху.

Мое сердце резко дернулось, как загнанный зверь, ударившийся о клетку.

— Нет. — Я замер, подбирая слово, которое не ранило бы, но и не давало надежды. — Ты все еще делаешь это… — Пауза. — …как служанка, которая боится испачкать господню одежду.

Она сжалась, но я тут же добавил, чуть мягче:

— Хотя хвалю. Уже не похожа на деревянную куклу.

Алиса надула губы — жалкая, чисто человеческая привычка, которой не место в этом холодном, отточенном теле. Ее красные глаза — чужие, слишком яркие, слишком живые — сверкнули раздражением, и я поймал себя на мысли, что никогда не видел такого выражения на лице Анатасии.

— Ну простите, что я не родилась с вашей… — Она резко махнула рукой, словно отгоняя невидимых мошек, и этот жест был таким обыденным, таким простым, что у меня сжались кулаки. — …этой демонской грацией!

Я резко шагнул вперед, и она отпрянула, ударившись спиной о стену. Мои рога, черные, как смоль, отбросили на ее лицо густую, зловещую тень, исказив черты, на миг мне показалось, что передо мной не Алиса, а сама Тас, загнанная в угол.

— Ты сейчас в теле хозяйки этого дома. — Прошипел я, наклоняясь так близко, что почувствовал ее горячее, нервное дыхание. — Здесь каждая тень – ухо. Каждый ветерок – шпион. Один твой вздох, пахнущий травой и солнцем, и нас обоих в лучшем случае посадят в темницу. А ты… — Я позволил паузе растянуться, наслаждаясь тем, как ее зрачки сузились от страха. — …так и не вернувшись к своей мамочке, оставшиеся столетия будешь гнить в четырех стенах.

Она сглотнула. Я видел, как задрожало ее — нет, не ее, Тас, черт побери! — горло, как напряглись тонкие мышцы под бледной кожей.

— Покажи еще раз. — Пробормотала она, и в ее голосе была не упрямая дерзость, а тихая, почти детская покорность.

Я отступил на шаг, давая ей пространство, но не выпуская из виду ни одного движения, ни одной дрожи. В этот момент мои глаза скользнули по нашему отражению в пыльном дворцовом зеркале, обрамленном витыми серебряными змеями. В его глубине застыли две фигуры, будто персонажи старинного портрета, написанного рукой безумного художника.

Она — высокая, как молодая ель, с белыми волосами, ниспадающими ледяными струями по плечам, и рогами — слегка красноватыми, прямыми, словно корона древних княгинь. Даже сейчас, в растерянности, ее поза говорила: «Я здесь — закон». Плечи расправлены, подбородок приподнят, будто даже в замешательстве она отказывалась склоняться.

Я же рядом с ней выглядел чужим — тенью, затесавшейся в королевские покои. Приемный сын командира Вена. Рыцарь без рода. Человек, который слишком много знает и потому обречен на вечную осторожность. Мои глаза, темные, как старые раны, метнулись к ее отражению, и на миг мне показалось, что в зеркале она смотрит на меня с холодным презрением — но нет, это лишь игра света.

— Давай попробуем кое-что другое, — Я медленно поднял руку, позволяя свету свечей скользнуть по коже. — Смотри.

Провел пальцами перед ее лицом, и вдруг — едва уловимое движение сухожилий и красноватый отблеск под ногтями. Они удлинились, заострились, превратившись в тонкие, отполированные когти.

— Анатасия никогда не забывает, что они — ее второе оружие.

Алиса замерла, впитывая каждое движение. Затем повторила — неуверенно, словно ребенок, впервые взявший в руки нож. Ее ногти дрогнули, подернулись чернотой, но тут же сжались, вернувшись к обычному человеческому виду.

— Почему не получается?! — Ее голос сорвался, став выше, грубее, совсем не таким, каким должен был быть.

Я невольно скривился, ощущая, как горький привкус разочарования расползается по языку.

— Потому что ты не веришь, что это твое тело. — Прошептал я, и в голове пронеслось: Как она вообще выживет здесь?

Тишина.

Шорох за дверью разорвал ее, резкий, как нож по шелку.

Мы оба застыли.

— Хозяйка?

Голос служанки — глухой, шелестящий, будто доносящийся из-под земли.

— Вам письмо от Леди Тэрри.

Я увидел, как зрачки Алисы расширились, поглощая алый свет ее глаз. Ее губы дрогнули, пальцы сжались в беспомощный кулак.

Сейчас она все испортит.

— ...Оставь у двери.

Ее голос дрогнул, как тонкий лед под чьей-то неосторожной ступней. Слишком человеческое колебание. Слишком живая интонация.

Пауза.

Тяжелая. Медленная. Как нож, вонзаемый между ребер.

— Но... Леди Тэрри сказала передать лично.

Мои пальцы сжали рукоять меча — старый рефлекс, выточенный годами службы. Кожаные обмотки заскрипели под перчаткой. Один шаг служанки за порог — и клинок вырвется из ножен.