День, когда мы умерли

Утро До

Ужаснейшее время суток – утро буднего дня. Тягостно осознание, что придётся снова идти в школу. Ещё более жестокая мысль приходит вслед за предыдущей: около полутора лет осталось потерпеть. Полтора года каторги. Что уж, не сравнится с остальными пятью, выжила как-то.

Я поднялась с постели и поплелась на кухню. Предки уже на работе, на столе меня ждали три заботливо приготовленных на скорую руку бутерброда. Никакой записки, никаких поцелуев в лоб на прощание. Как было раньше. Да и завтрак – тот вероятно мама делала папе, а он не доел. Иногда мне кажется, что родители забыли о моём существовании.

Аппетита нет. Настроения, впрочем, тоже, потому закинула тарелку с нетронутыми бутерами в холодильник и поползла дальше по квартире в душ, где провела оставшееся перед школой время. Оттягивала неизбежное. Не хочу никуда идти.

Дело вовсе не в лени. И не в безграничной тупости. И даже не в том, что я, как типичный подросток, просто не люблю школу. Дело в Жени Громове и только в нём. Я ненавижу его. Ненавижу! За то, что он делает мою жизнь невыносимой. За то, что прихожу каждый день домой в слезах. За ночные кошмары. И дневные тоже. Я ненавижу его за то, что он существует в моей жизни. Что вообще существует!

Нехотя я собрала сумку, затем медленно оделась, оценивая погоду за окном. Зима в этом году выдалась особо промозглой, снежной. Наш район далёк от центра, численность населения низкая, поэтому холмы снега только нарастают и не собираются таять. Некому их топтать, чтобы превратить в слякоть. Но хуже всего холод. Ненавижу холод. Почти так же сильно, как Женю Громова. И я укуталась, как капуста, в слои одежды, приближённые числу десять… Считая шапку, шарфик, перчатки. С тяжёлым вздохом, влилась в обречённое бытие.

Ни одной протоптанной тропинки! Снег мне почти по колено, и пришлось грести в школу, как под водой. Медленно, но уверенно.

Сегодня я надела юбку. Нет, нет, я не сумасшедшая. Просто только в юбке я могла надеть высоченные чёрные кожаные сапоги с небольшим, но дерзким каблуком. Они ни раз спасали меня: не протекают, с тёплой меховой внутренней подкладкой, и высота, подходящая для снежных холмов, преследующих меня. К юбке также подходят толстые чёрные колготки, плотно прилегающие к коже, потому не пропускающие холодный ветер. А верх уже утеплила, как следует: помимо школьной белой рубашки, синий пуловер и пуховик. На голове смешная шапка, белая с большим пушистым бубенчиком. Другой в наличии не имеется.

Дурацкая шапка... Но нежелание заработать менингит сильнее моей антипатии к ней. Однако носила я её, скрепя сердцем, а только попадала за ворота школы, тут же прятала. Всё дело в том, что в отличии от меня, Жене Громову милая шапочка оказалась по душе, и он всячески проявлял любовь к этому элементу моего гардероба. С начала зимы к привычным прозвищам добавилось десяток новых. Глупых и совсем неостроумных.

Но ладно с ними, с прозвищами. Он ржёт каждый раз, как видит меня в этой шапке, говорит, что детский садик через дорогу, а затем со своими дружками, после того, как сдёрнет шапку с головы, играет в «брось мне», всячески потешаясь над моей реакцией. Над последним я старательно работаю. Да, с этим у меня большие проблемы. Слишком бурно реагирую, что вызывает продолжение насмешек в более изощрённой манере.

Путь до школы не близок. Я очень устала, после вынужденной работы снегоуборочной машины… Пар дыхания окутывал пространство перед лицом, отчего казалось, будто вокруг туман. Исчезнувшее солнце не прибавляло уверенности. И хотя сейчас раннее утро, окружающее напоминало вечерние сумерки.

Впереди виднелись ворота школы. Дорога, ведущая к ней, и сама территория отчищены от снега. И ступив на асфальт, я почувствовала себя на десять килограмм легче. Будто и крылья выросли. Только бы они унесли меня отсюда…

Но я продолжала шагать в ненавистную школу.

– Чушка-бельчушка! – позвали меня с открытой издёвкой.

Я вздрогнула, узнав голос, и ускорила шаг.

– Ага! Не так быстро, – Женя вырос передо мной. Я уставилась ему в грудь, не решаясь поднять взгляд.

Он не любил, когда ему смотрят в глаза. Когда смотрят долго и настойчиво. Потому не следует делать так, как и не стоит смотреть в глаза раздражённой собаке. Ведь она может психануть и укусить.

Шапка взлетела в воздух вслед за проворной рукой. Я только ахнула, но напомнила себе никак не реагировать.

– Милая вещица, – он покрутил её на кулаке и провёл ладонью по пушистому шарику.

– Если она тебе так нравится, носи на здоровье, – ляпнула я и тут же захлопнула рот. В меня сверкнули глаза с острым металлическим блеском.

– Пушок, ты что, оборзела за ночь? – слева двинулась тень одного из верных дружков Громова.

– Погодите-ка, – остановил их Женя. И обратился ко мне с ядовитой улыбкой на необычно красных губах. – Так мило с твоей стороны, что ты даришь её мне, я тронут… Но вынужден отказаться.

Он протянул шапку мне, я не спешила её забирать, зная, что за этим последует. Он её начнёт бросать дружкам.

– Не хочешь?

Я стояла мёртвой статуей, и лишь облачко дыхания выдавало во мне жизнь.

Кончики ушей покалывали от промозглости, а вспотевшая голова покрылась мурашками. Поскорее бы закончилась эта игра…

– Не хочешь значит. А, знаешь, я не против поносить её на голове. На нижней.

И после этих грязных слов придурок стал имитировать половой акт с моей шапкой. Его свита разразилась хохотом, подбадривая на неприличное завершение, и последующее наполнение головного убора. После трёх секунд этого зрелище, я не выдержала, и, скривившись, отвернулась.

– О, да! Глянь-ка, похоже ей нравится, – говорил он о шапке. Отвратительно. – Пушистый бубенчик так и дёргается. Да, детка!

Я закрыла глаза. Меня начинает подташнивать от страха и неприязни.

Женя и раньше позволял себе подобные пошлые выходки. Особенно они участились после восьмого класса, что не удивительно: половое созревание – такое дело. И я стала его отдушиной в плане желаемых извращений. Терпеть подобные насмешки мне удавалась труднее, чем иные. Порой даже преследует страх… что однажды он с дружками зайдёт слишком далеко и изнасилует меня где-нибудь в тёмном уголке школы.