День, когда всё стало моим.

Глава №2. Отзвук.

Утро началось с серого, безутешного света. Барбара проснулась разбитой, словно и не спала вовсе. Сны были беспокойными и обрывочными — в них она бесконечно искала что-то в бесконечных коридорах, а сзади за ней кто-то неустанно следовал, не приближаясь и не отставая. Она провела рукой по лицу, кожа была влажной от холодного пота, несмотря на прохладу в комнате. В горле першило, будто она всю ночь кричала, не издав ни звука. Она спустилась вниз, и ее босые ноги ощутили леденящий холод дубового пола в прихожей. Воздух здесь был неподвижным и спертым, несмотря на закрытые окна.

Утренний свет, в отличие от вчерашнего щедрого солнца, был рассеянным и холодным. Он просачивался сквозь облака, наполняя комнаты сероватым, безжизненным сиянием. Барбара спустилась на кухню, все еще ощущая в мышцах приятную, тягучую усталость после вчерашней уборки. «Хотя, "приятную" — не то слово, — с горьковатой усмешкой подумала она. — Скорее, онемевшую, как у загнанной лошади». Воздух пах кофе, который она только что начала готовить, и свежестью после вчерашней грозы.

Она потянулась к банке с зернами, но ее взгляд упал на вазу с полевыми цветами. И она замерла. Вчера, перед самым сном, она совершенно точно поставила ее в центр кухонного стола — аккуратно, симметрично. Теперь же ваза стояла на подоконнике, будто кто-то заботливо передвинул ее ночью, чтобы увядающие цветы получили больше скудного утреннего света.

«Неужели я сама ее переставила и забыла?» — пронеслось в голове с легким раздражением. Она перебирала в памяти вечер: вымыла вазу, налила воды, поставила на стол. Четко, ясно. Память отказывалась выдавать какой-либо иной финал. Внутренний диалог закрутился по старой колее: «Ты просто устала. Ты всегда была рассеянной под стрессом. Вспомни, как в университете на экзамене искала очки, а они были на лбу». Но на сей раз рациональность давала трещину. Слишком много этих «мелочей» набиралось за короткое время.

Барбара медленно подошла к окну. Ее пальцы, коснувшись прохладного стекла вазы, слегка дрогнули. Она вернула ее на стол, на прежнее место, но ощущение легкого беспокойства уже поселилось внутри. Было чувство, будто в доме, помимо нее, существует невидимый сосед — молчаливый и настойчивый, — который втихомолку устанавливает свои собственные правила порядка. И этот порядок ей все меньше нравился.

Чтобы отвлечься, она решила заварить чай вместо кофе. «Ромашковый, — решила она. — Успокоить нервы». Это было ее маленьким ритуалом самоуспокоения с тех самых пор, как она переехала в город и столкнулась с дедлайнами. Пока вода грелась, она обошла гостиную, поправляя картины на стенах, сдувая невидимые пылинки с полок. Ее движения были резковаты, нервны. Она поймала себя на том, что постоянно оглядывается, будто ожидая увидеть кого-то краем глаза. В тишине дома ее собственные шаги казались ей слишком громкими, почти вызывающими.

Решив отвлечься от нарастающей тревоги, Барбара принялась за старый комод в гостиной. Его массивная дубовая поверхность была покрыта слоем пыли, которая поднялась облаком, когда она открыла верхний ящик. Внутри, под стопкой пожелтевших салфеток с вышитыми инициалами, лежал кожаный фотоальбом с потрескавшимся переплетом.

Она осторожно извлекла его и села на пол, прислонившись спиной к дивану. Поза была неудобной, по-детски неуклюжей, но именно так она всегда сидела в детстве, листая эти страницы. На страницах, пахнущих стариной и застоявшимся временем, застыли моменты ее детства. Вот она, лет пяти, с сияющим лицом сидит на плечах у отца, а мама стоит рядом, заливаясь счастливым смехом. Вот они все в лесу, с корзинкой грибов, и солнце пробивается сквозь листву, окрашивая все в золотистые тона. Каждый снимок был окном в мир, который больше не существовал.

Она задержалась на фотографии, где они с родителями стояли на фоне этого самого дома. Отец обнимал маму за плечи, и оба улыбались. Но сейчас, впервые, Барбара заметила странность. Взгляд отца был направлен не в объектив, а куда-то в сторону, за рамку кадра, и его улыбка казалась напряженной, почти вымученной. А мама сжимала его руку так крепко, что костяшки пальцев побелели. «О чем вы думали в тот момент? — мысленно спросила она у застывших изображений».

Внезапно из прихожей донесся тихий, но отчетливый звон — будто упала небольшая металлическая вещь и покатилась по полу. Барбара вздрогнула, и альбом соскользнул с ее коленей на ковер.

Она замерла, прислушиваясь. Тишина. Слишком пустая после этого внезапного звука. По спине пробежали противные, колкие мурашки. «Нет, — приказала она себе. — Хватит. Иди и проверь». Эта внутренняя борьба между паникой и упрямством становилась ее главным состоянием. Медленно поднявшись, она вышла в прихожую. И увидела: на темных половицах, прямо у двери в кладовку, лежал старый ржавый ключ. Он был большой, тяжелый, с причудливым витым узором. И она точно знала — раньше его здесь не было. Он будто материализовался из воздуха.

— Сквозняк? — пробормотала она, наклоняясь, чтобы поднять его. Металл был холодным и шершавым под пальцами. Но окна в прихожей были плотно закрыты, и воздух стоял неподвижный, словно в запечатанной гробнице. От двери кладовки тянуло холодом, и Барбара почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

На мгновение ей показалось, что из-за двери доносится тихий-тихий выдох. Или это зашумела кровь в ее собственных ушах? Она отступила на шаг, сжимая ключ так, что его витой узор впился ей в ладонь. Взгляд ее упал на косяк, испещренный знаками. Спирали и зигзаги казались сейчас не просто резьбой, а активными, живыми участниками этого молчаливого противостояния. Они не просто были здесь. Они смотрели.