День за днем -3 ("Маргоша" - 2)

День 126 (224) Среда

Утром пытаюсь максимально настроиться на деловой лад и отогнать прочь мысли о вчерашнем визите - кровь из носу нужно сконцентрироваться на центральной статье и решить вопрос с обложкой. Угрюмая Сомова оптимизма за завтраком не добавляет – немым укором бродит по квартире, и ее трагизм сказывается на моих сборах – отправляюсь на работу в черно-красной гамме: черный пиджак, темная юбка ниже колен, красная обтягивающая блузка, на голове прилизанная гладь без изысков и вавилонов. Единственное украшение, от которого трудно было удержаться – новые бусы в три тонкие нитки с нанизанными на них разнокалиберными шариками темного стекла. Хотя, в общем-то, тоже в мрачную тему.

Появившись в редакции, забираю у Людмилы почту и, не теряя времени на болтовню, сразу иду к себе. Еще не успеваю дойти до кресла, как за спиной слышится громкий голос Калугина, врывающегося вслед за мной в кабинет, без всякого приглашения:

- Пардон, доброе утро!

В его голосе слышится напряжение и явное желание язвить. Такой тон, даже с французскими изысками, не располагает к дружелюбию - остановившись возле кресла и сняв сумку с плеча, угрюмо разворачиваюсь лицом к месье:

- Скажите, пожалуйста, вас стучаться не учили?

Калугин шумен и развязен:

- Учили.

Он издевательски стучит костяшками пальцев по столу:

- Что, дальше?

Видимо, вчерашний концерт продолжается. Фыркнув, ставлю сумку в кресло, и усаживаюсь рядом с ней:

- Это я тебя хочу спросить – дальше, что?

- Ага…, ладно.

Андрей, уперев руки в бедра и опустив голову, делает шаг к окну, что-то там разглядывая:

- Ты мне ничего не хочешь объяснить, нет?

С какой стати? Я тебе что, невеста или жена? Я же не Сомова, чтобы по бывшим с ума сходить. Умерла, так умерла. Окинув взглядом бумаги на столе, тянусь рукой вниз включить компьютер, а потом бросаю недоуменный взгляд на ревнивца:

- Тебе? Нет, ничего.

Отвернувшись к монитору, жду, пока загрузится система и когда на экране выскакивают окошки по логину и паролю, нажимаю «Escape». Процесс идет дальше, и я усаживаюсь поудобней. Калугин уперевшись одной рукой в спинку кресла за моей головой, а другой в стол, нависает:

- Хорошо. Как все это называется тогда?

Наверно, ревнивым дебилизмом. Пока я не понимаю, чего он добивается. Что хочет вообще – ясно: чтобы я иссохла от горя и билась головой об пол в страданиях по Андрюше, а он скорбно бы твердил о гарантиях и жалел меня... Пока не нашел бы другую бабу. А вот чего добивается сейчас, придя ко мне в кабинет, сообразить сложно:

- Что, именно?

Калугин суетливо крутит головой, посматривая на дверь:

- Ну, я имею в виду этого, твоего… Как он там: Шепелев, Шевелев… Шепард, ну как он…

Взмахнув рукой, он шлепает ладонью по спинке кресла. Чем больше Андрей психует и косноязычно заявляет о своих правах, от которых сам же и отказался, тем собранней становлюсь я, готовая язвить и отбиваться в ответ. Продолжаю старательно разглядывать верхний конверт в пачке писем на столе, будто на нем не адрес, а секретное послание, даже язык высовываю от усердия. Наконец, перекладываю письмо под низ и смотрю следующее, даже не пытаясь сконцентрироваться на буквах:

- Как он... Он нормально. Тебя это интересует?

С ехидной улыбкой гляжу на Андрея. Тот начинает, но тут же замолкает:

- Меня интересует…

Натянуто улыбаясь, перекладываю следующий конверт под низ. Сквозь путаность ревнивых мыслей Калугина, прорывается очередное «озарение»:

- А-а-а, значит, вы все-таки спали, да?

Его так волнует моя личная жизнь? Или то, что его кто-то опередил? Да, спали! Хотя намек явно не на сон и я перестаю улыбаться. Похоже, меня собираются обвинить в аморальности и растлении совершеннолетнего мальчика. Вздохнув, медленно поворачиваю голову и буквально буравлю взглядом Калугина:

- Андрей, ночью люди обычно спят или ты какой-то другой смысл в эти слова вкладываешь?

Отложив конверты, тянусь за картинкой с моделью в красном платье, чтобы теперь крутить и мусолить в руках распечатанный макет. Калугин бычится:

- Другой, Марго, вкладываю! Он знает, кто ты такая?

В границах необходимого. Я же не роюсь в чужом мужском белье, зачем же мне пускать кого-то рыться в женском?

- Конечно, знает, и в отличие от некоторых, умеет это ценить!

С усмешкой откладываю макет обратно на край стола. Но Калугина не устраивает моя самоидентификация:

- Ты не поняла, я имею в виду - он знает, что ты Гоша?

Он теперь что, своим «знанием» все время меня за ноздри будет держать? Типа, чтобы ни один мужик не взглянул… Последние слова меня задевают и я, шлепнув ладонью по поверхности стола, вскакиваю, оказываясь лицом к лицу с обвинителем:

- Слушай, Калуга!

Тот, довольный, что нашел мою больную точку, злорадно воет:

- Та-а-а-ак!

Наступаю на него:

- Чего тебе надо? Что ты тут стоишь, трясешься? Я тебе что–то должна?

Он стоит, сунув руки в карманы, довольный собой:

- Ты? Нет.

Язык чешется ответить язвительно, но я сдерживаюсь – он же меня специально провоцирует, а шеф не зря учит все личное на работе отбрасывать:

- А вот ты мне должен! Работу свою выполнять, должен.

Окончательно беру себя в руки:

- Так что иди, готовься к фото сессии.

Придерживая юбку, сажусь в кресло снова. А то приперся вчера – типа завтра номер в печать, завтра номер в печать….