День за днем -3 ("Маргоша" - 2)

День 129 (229).  Понедельник

Выходные оказываются весьма плотными — приходится присоединиться к мотающемуся по городу Вадиму и дважды съездить в шведское посольство. В первый раз небольшой мандраж по поводу сдачи паспорта на визу, но все обходится без вопросов - слава богу, Саша Коваль рулит, а во второй наступает черед сочинять себе родителей в анкету. Сначала есть порыв вписать настоящих, но я его давлю - они же по Парижам летают, засветились в Евросоюзе - можно и проколоться. К тому же по отчеству я Александровна и Семен Михайлович, мне в отцы точно не подходит. Значит, будем дочкой некоего его брата, Александра Михайловича Реброва, путешествующего исключительно по российским просторам. А вот кого записать в матери перебираю дольше – родственниц хватает, и кто из них, где проводит отпуск, понятия не имею. Несмотря на все сложности, вызванные чрезмерной срочностью, Вадим с обещанием по рабочей визе справляется и уже к вечеру воскресенья у меня на руках не только оформленный паспорт, но и билет в Стокгольм со всеми выездными данными.

***
В понедельник чемоданное настроение достигает апогея и я, появившись в редакции, занимаюсь чисткой полок и ящиков, освобождая их от напоминаний о Ребровых. Планы на генеральную уборку, заставляют утром и одеться соответственно — то бишь, максимально функционально. Нет, не уборщицей конечно - макияж, маникюр, блеск на губах, волосы по плечам, все как надо. И, тем не менее.... Короче, брюки и синяя блузка с короткими рукавами с белым воротничком и белым кантом по бортику и рукавам — то, что надо для физических упражнений — не марко, свободно и практично.
Выпросив у снабженцев большую картонную коробку, складываю в нее все родное, любимое и, конечно, очень нужное. А такого в кабинете главного редактора за все годы Ребровской трудовой деятельности накопилось немало. В итоге приходится привлекать подмогу, отловив в холле Пчелкина — чую путь до Анькиной машины, с таким грузом, мне самой не одолеть. Закрыв коробку сверху крышкой, прошу посыльного:
- Коль, только я тебя очень прошу, пожалуйста, не упади по дороге, ладно? Я второй раз все это не соберу уже.
- Маргарита Александровна, честное слово, сам не хочу.
Стол девственно чист и уныл, навевая тоску и преждевременную ностальгию. Повторяю свои напутствия:
- Под ноги смотри, «честное слово».
Взгляд окидывает пустынные углы еще раз. Стоп! Знакомый корешок.
- Подожди!
Иду к этажерке у стены и вытаскиваю из–за пустых разделителей мой майский номер, с ведьмой. Взять или оставить? Задумчиво разглядываю обложку с собой любимой, потом бросаю сверху на крышку коробки — из песни слов не выкинешь, также как и воспоминания о том сумасшедшем времени и об Андрее, который казался тогда решительным, непривычным и удивительно настоящим.
Взявшись за дырчатые ручки, Николай уносит драгоценную коробку к лифту и я, с грустью и подступившими слезами в глазах, провожаю ее в последний путь. Вся взрослая жизнь, можно сказать, оказалась перевернутой страницей — сунув руки в карманы, разворачиваюсь к окну, боясь быть застигнутой с мокрым носом. Стук в дверь заставляет взять себя в руки и оглянуться. Андрей... Он заглядывает в приоткрытую дверь и, вздохнув, интересуется:
- Можно?
Печально пожимаю плечами:
- Да. Сюда теперь всем можно.
Стараюсь не смотреть на Калугина, и он останавливается в шаге, тоже блуждая глазами по стене напротив. Потом идет дальше, к окну, бросая взгляды по опустевшим полкам:
- Да-в… Слушай…, как то вообще… Сиротливо и тоскливо стало.
Но мои мысли уже о другом... Зачем он здесь? Я все еще на что-то надеюсь, как дура жду чуда от своего героя… И его вступление заставляет предпринять еще одну попытку подтолкнуть к действию. Ну, не верю я, что он меня не любит, что кроме ревности в нем ничего ко мне не осталось.... Кидаю пытливый взгляд:
- Ты сюда пришел мне сказать это?
Андрей отводит глаза:
- Да нет, конечно.
Демонстративно складываю руки на груди:
- Тогда, я слушаю.
Андрей кусает губу, видимо собираясь с мыслями, а я, не отрываясь, смотрю ему прямо в лицо, стиснув от волнения зубы и пытаясь поймать взгляд. Увы, он блуждает мимо, как и слова:
- Я… Ну, во-первых, хотел тебе пожелать, ну счастливого пути и….
Калугин вздыхает, порождая у меня грустную усмешку – уже одно «во-первых» отвергает любые варианты других предложений.
- Во-вторых…
Он чуть разводит руками:
- Пожелать удачи на новом месте… И-и-и… Ну, что касается Вадима…
Глаза его устремляются куда-то в пространство, потом утыкаются в пол:
- Он хороший мужик, интересный.
Это совсем не те слова, что я хочу слышать. Они сладкие, лживые, пустые… Уж лучше бы орал и обзывался, как все последние дни! Так, хотя бы, честнее. Внутри поднимается глухое разочарование, и обида до слез – вот так вот и вся любовь? Опустив голову, тянусь смахнуть выступившую слезинку с угла глаза. Калугин продолжает медленно ворочать тяжелыми, как глыбы словами, которые ему совсем не хочется произносить:
- И, я надеюсь, что у вас с ним будет все хорошо.
Он что, примеряет на себя роль сводника? Вообразил, что я влюблена в Шепелева? С какого барабана мне должно быть «с ним хорошо»? Взяв себя в руки, снова неотрывно гляжу на Андрея.
- Потому что вы достойны друг друга.
Даже так? А ты, значит, недостоин? Малодушно уступаешь сильнейшему? К разочарованию примешивается раздражение, и я нетерпеливо переступаю с ноги на ногу, желая побыстрее покончить с таким расставанием. Калугин добавляет:
- Мне бы так хотелось.
Чего блин тебе хотелось? Чтобы я легла в постель к Вадиму? Желание выматериться вслух становится доминирующим, даже шлепаю губами, но сдерживаюсь. Это он типа устраивает мою личную жизнь? В горле перехватывает, и я сипло переспрашиваю:
- Честно?
Глаза Андрея бегают:
- Да.
Ладно Сомова, старая сводня с извращенными фантазиями, но Калугин… Сдал, без боя.
- Ты именно это хотел мне сказать, да?
Засунув руки в карманы, Андрей лишь мелко кивает, нервно подрыгивая ногой и косясь глазами в сторону. Подождав несколько секунд, разочаровано отворачиваюсь и тянусь за сумкой в кресле у стены – сцена прощания оказалась тухлой, пора проследовать за Николаем и поруководить погрузкой коробки. Повесив сумку на плечо, и не глядя на Калугина, иду к двери, но зависаю на несколько секунд от желания напоследок высказать все, что думают про его напутствие. Мыслей целый рой и я, переминаясь с ноги на ногу, собираю их в кучку:
- Тогда, я тоже тебе скажу.
Вздохнув, снова пытаюсь заглянуть в лицо своему Ромео – вся наша корявая история, это, по сути, ожидание поступков, ожидание в основном, бесплодное. Иногда Андрей, все-таки их совершал, преодолевая себя, но чаще находил причину уклониться или сдаться. Как и в этот раз:
- Запомни, Андрей… Ты очень… Ты очень трусливый мужик.
Бросив сожалеющий взгляд, отступаю к двери, а потом решительно выхожу в холл.

***
После погрузочных работ с Пчелкиным, поднимаюсь обратно в редакцию - надо еще раз попрощаться с Наумычем. Но, как было вчера, не получается - в воздухе уже витает мое практическое отсутствие и отстраненность от дел. Мы о чем-то говорим, но слова неживые, как на похоронах и от этого тоскливо. Расстроенный Егоров отворачивается к окну, заложив руки за спину, а я отворачиваюсь в другую сторону, усевшись в углу кабинета прямо на угол компьютерного стола, положив ногу на ногу и сцепив руки на коленке.
- Марго, я не хочу показаться сентиментальным…, да у меня наверно и не получится.
Печально таращусь в пол, в одну точку – чтобы он сейчас не говорил, но это похоронное настроение будет только усиливаться.
- Просто, сейчас… Так искренне тебе… Я очень буду скучать по тебе.
Вскинув голову, печально смотрю на шефа и пытаюсь панихиду остановить:
- Борис Наумыч!
Он стучит ребром ладони себя по груди:
- Ну, не перебивай! У меня и так каждое слово, как рубец на сердце. Сначала Игорь, теперь ты.
Виновато опускаю голову – ну, да, и там, и там моя вина.
- А я и не пойму, кого из вас больше люблю.
Молча, кошусь на него, сквозь прядь упавших на лицо волос – мне тоже больно рвать по живому, но что делать? Эти гонки на выживание в беличьем колесе, от одного капца к другому, пугают бессмысленностью, и значит, надо что-то менять. И в работе, и в жизни. Даже в личной жизни, прекращая страдать по Калугину. Может и намеки со всех сторон на Вадима не беспочвенны – вот уж кто точно не видит во мне мужчину, так это он. Егоров идет мимо, продолжая жестикулировать:
- Но, я хочу, чтоб ты знала, что дверь в издательство… Она всегда будет открыта для тебя, в любое время года, в любое время суток!
Вот за это спасибо. Хотя, как известно, дважды в одну и ту же воду в реке не войдешь. Уперев ладони в край стола, уже готова соскочить и разразиться ответной речью, но нас прерывает стук в дверь и заходит Зимовский:
- Извините, можно?
Егоров недовольно морщится, не желая, чтобы нас прерывали:
- Антон, потом!