День за днем -3 ("Маргоша" - 2)

День 142 (254) Пятница, 25 декабря 2009 года. День и вечер  

На улице темнеет, на работу возвращаться бессмысленно, а общественный транспорт уже накрывает час пик, так что скоро будет совсем не протолкнуться. Так что, еду домой, пока еще можно сесть в автобус. От остановки до подъезда пешком метров триста и я, сунув руки в карманы, преодолеваю их не спеша и растягивая прогулку. Есть время поразмышлять, в том числе и о сегодняшнем странном видении – Катерина это была или нет? Может прав Калугин и мне все показалось? И еще - почему он сказал ей «до завтра»? Сегодня она ночует не дома? Видимо, Андрей в курсе ее ночных планов.

У подъезда меня вдруг пробирает холодок, неприятное беспокойное ощущение, будто взгляд в спину, тяжелый и злобный как штык. Остановившись возле входной двери, резко оборачиваюсь, подозревая за спиной присутствие посторонней личности – слава богу, нет никого, улица пустынна. Капец… С этой сумасшедшей дурой сама скоро станешь параноиком с манией преследования. Постояв несколько секунд, тяну на себя тяжелую дверь в подъезд и захожу внутрь.

***

Сомик уже дома, преспокойно читает книжку в гостиной за чашкой чая, и за ужин еще не принималась. Мне не терпится узнать о результатах ее расследования - сбросив ботинки и тренч в прихожей, присоединяюсь к подруге. Постелив салфетку на поручень и поставив на нее чашку с блюдцем, забираюсь в кресло, усаживаясь по-турецки. Анькин рассказ о посиделках с Сергеем и Верой Михайловной, быстро переходит от истории Маши Васильевой к жалостливым причитаниям:

- Ну, ты просто не представляешь, каково матери потерять своего ребенка. У нее может и болезнь то от этого всего.

Уткнувшись в чашку с чаем, молчу. Вот для чего она мне это все рассказывает? Я эту тетку знать не знаю и про болячки ее тоже. Жалко, конечно, человека, но зачем принимать все так близко к сердцу?

- Какой у нее диагноз?

Сомова сидит на диване совсем близко ко мне, положив ногу на ногу, и все время крутит в руках какой-то конверт.

- Не знаю, не говорит... Ну, сказала просто, что ей недолго осталось, а сколько недолго…

Она пожимает плечами и почему-то выжидающе смотрит на меня. И какой реакции она ждет? Разрыдаюсь? Не выдержав пристального взгляда, отвожу глаза в сторону:

- Нда-а-а..., дела-а-а.

- Короче, поскольку ты у нас теперь почти Маша Васильева, давай читай!

Она вдруг протягивает конверт, который держит в руках. Письмо? Зачем оно мне? И вовсе я никакая не Маша, а прочитать личное, значит начать сочувствовать, сопереживать. Категорически протестую:

- Нет, я этого читать не буду, нет!

Отставив чашку на блюдце, отворачиваюсь. Сомова настаивает, повышая голос:

- Бери, говорю!

Поелозив недовольно в кресле, делаю последнюю попытку, показывая на себя:

- Я не Маша Васильева.

- Да? Но очень похожа.

Ну не хочу я в это ввязываться! А вдруг она действительно скоро умрет? Блин, даже похоронить будет некому. Смотрю на подругу с укоризной:

- Ань

- Ну что, Ань! Ну, тебе трудно прочесть, что ли? Ну, мало ли здесь какая-нибудь информация полезная, ну?!

Баранки гну! Информация? Пытаюсь вывернуться из последних сил:

- А давай ты мне вслух прочитаешь?

- Вслух? Хэ... Ты что, с ума сошла? Такие письма вслух не читают!

Сморщив недовольно лицо, Сомова вскакивает:

- Ладно, давай бери без разговоров! Читай! Я в душ.

Растерянно беру письмо в руки… Аньку как ветром сдувает, и я шлепаю конвертом по коленке – читать или нет? На конверте крупно выведено: «Моей доченьке Маше» и это так трогательно, что мое сердце екает, и я извлекаю сложенный листок. Развернув, пробегаю глазами, строчка за строчкой:

«Здравствуй дорогая доченька. Я не знаю, увидимся ли с тобой или нет, но я очень сильно больна и этого не изменить. Я хотела бы перед своим уходом увидеться с тобой, не знаю, чем я тебя обидела, почему ты не возвращаешься. Но я очень тебя жду, по ночам плачу, ведь ты мой единственный ребенок. Пожалуйста! Так получилось, что я познакомилась с твоей подругой Аней, она очень хороший человек и надеюсь, она передаст тебе мое письмо».

Крупный размашистый почерк занимает всю страницу короткого послания. Закончив читать, вздыхаю - как же жалко эту незнакомую больную женщину, которая плачет ночами, мучая себя мыслями об обидах, нанесенных дочери. И молящейся богу, проститься со своим ребенком! Переставив пустую чашку на стол, понуро сижу над брошенным на стол письмом. Слышатся шаги, и появляется Анька, с накинутым на плечо полотенцем, растирая кремом руки:

- Ну, что там?

Быстро она, однако. Очнувшись, вскидываю голову:

- А... Без слез не расскажешь. Ты уже все?

Сомова подходит к дивану, продолжая манипуляции:

- Да.

- Пойду тоже быстренько занырну.

Поднявшись, оглядываю себя и, одернув блузку, отправляюсь в спальню переодеваться.

Накинув халат, сначала устраиваюсь перед зеркалом в ванной смыть макияж. До меня доносятся глухие звуки — звонок в дверь, голоса, но мое внимание слишком увлечено процессом, чтобы отвлекаться — на хозяйстве есть Сомова, и она разберется. Но уже через пару минут возникают вопросы, и я кричу сквозь двери: