Депутат

1

— Ваше пальто? Пожалуйста. Номерок не потеряйте.

Я улыбаюсь. Уголками губ. Ровно так, как учила тётя Нина вчера. «Анюта, улыбайся. Ты лицо Думы. Первое, что видят гости. Улыбайся, даже если хочется повеситься на этой же вешалке».

Я улыбаюсь.

Второй день. Второй день я стою здесь. В сером платье, которое мне мало. В чёрных туфлях, которые жмут. С пучком, который я закрутила утром за тридцать секунд, потому что времени нет.

Никогда нет.

Мне сорок три года.

Когда-то я была молодой. И красивой. Мне говорили. Честное слово. Я даже помню, как это — когда на тебя смотрят. С интересом. С желанием. Когда хочется распустить волосы, надеть что-то не серое, засмеяться не потому, что «положено улыбаться», а потому что смешно.

Это было двадцать лет назад.

Вокруг вились мальчики. Много мальчиков. Красивые, смелые, с горячими руками и планами на жизнь.

Я выбирала. Мне нравилось выбирать.

Нравилось, когда соперничают за право проводить меня до дома.

Даже преподаватели заглядывались.

Был один — молодой, с юрфака. Высокий и тощий, в очках с толстыми линзами, вечно с кипой книг под мышкой. Он читал у нас курс по истории политических учений. Вёл тихо, сухо, но когда смотрел на меня — очки запотевали.

Смешной.

Фамилия у него была дурацкая — Пупкин. Честное слово, Пупкин. Девчонки ржали: «Анюта, за тобой Пупкин ухаживает, смотри не лопни от счастья». Я отмахивалась. Преподаватель со смешной фамилией? Скучно. Я хотела ровесников — красивых, дерзких, с кем можно весело провести время, а не обсуждать Монтескьё в пыльной аудитории с Пупкиным.

Я даже имени-отчества его толком не помню уже. Только фамилию. Он был из тех людей, которые стираются из памяти сразу после экзамена.

Мне исполнилось двадцать два. Я закончила филфак. Красный диплом. Впереди — жизнь. Огромная, светлая, полная возможностей. Я хотела в аспирантуру. Я хотела писать о Блоке.

Я хотела уехать в столицу. Хотела замуж. Детей. Квартиру с книгами и котом. Я столько всего хотела...

Мама говорила: «Нет».

Мама всегда говорила «нет».

— Этот? — она поджимала губы, когда я её с кем-то знакомила. — Анюта, посмотри на него. Он же никто. Инженер. Что он тебе даст? Копейки? Комнату в коммуналке? Ты достойна большего.

И я верила. Я всегда верила маме. Она же мама. Она желает мне добра.

А потом я встретила хорошего парня.

Он приносил мне цветы. Мы гуляли по набережной. Он брал меня за руку. У него были тёплые руки. И смех. И планы. Он хотел увезти меня в другой город. В Москву. В Питер. Куда-то, где жизнь бурная и яркая.

Но мама слегла.

Прямо перед его отъездом. Прямо перед тем, как я должна была сказать ему «да».

Инсульт. Потом второй. Потом через много лет третий.

Она не могла говорить. Но глаза говорили всё. «Не бросай меня. Ты — всё, что у меня есть. Если ты уйдёшь — я умру».

Я не ушла.

Я осталась. С мамой. С её глазами. С её страхом, который стал моей жизнью.

Её жизнь оборвалась два месяца назад. Однажды утром она не проснулась, а я осталась совсем одна в мире, в котором была никому не нужна.

Теперь я стала свободна, могу выходить из дома в любое время, возвращаться когда захочу. Но что изменилось?

Мне сорок три.

Без карьеры.

Без семьи.

Без денег.

Без надежды.

Мама всегда боялась, что я её брошу. Что я выйду замуж, уеду, начну жить своей жизнью. Она тряслась надо мной, как над хрустальной вазой, и отгоняла всех, кто мог меня забрать. А потом слегла. И все эти годы она точно знала: я никуда не денусь.

Я — её. Навсегда. До самой её смерти и даже сейчас.