Деревенская сюита

Глава 23

«Да я же вчера напилась! — ужаснулась Катя. От стыда сделалось жарко. — Почему я лежу на полу? А где Сонечка?» Ее голову внезапно сжало обручем боли, в глазах ртутными шариками рассыпались блестящие точки. Она закусила губы, чтоб не застонать. Сомкнула веки и затихла.

Пробудившееся сознание выталкивало из темных глубин памяти картины вчерашнего вечера: открытую бутылку коньяка на столе, сердитое бабы Любино лицо, ее старческие руки, укладывающие Катю на пол; сосредоточенного угрюмого Диму, ловко склоняющего над тазом ее голову; бесчисленное количество кружек с теплой розовой дрянью, тут же устремляющейся из ее желудка обратно; холод мокрого полотенца на лбу, короткий жалящий укус инъекции в предплечье.

Катю снова замутило. «Ну, нет! — покосилась она на таз. — До кухни на коленках доползу, а там и до входной двери недалеко».

Она, стараясь не шуметь, добралась до ведра с водой. Встала, опираясь на стену, зачерпнула целый ковш воды и длинными глотками осушила его. Вода оказалась теплой и невкусной, но придала сил.

Катя осторожно вышла на крыльцо и подставила лицо теплым лучам, обещавшего стать жарким летнего солнца. Но пока воздух пленял прохладной свежестью и прозрачностью. «Как мне только в голову пришло такое — коньяком неприятности заливать! — изводила она себя раскаянием. — Права баба Люба, сто раз права! Во всем права — и про отчима тоже».

Катя растерла лицо ладонями и резко шагнула босиком в холодную росистость изумрудной травы. Кровь по сосудам побежала быстрее, стало легче дышать, но чувство вины не отступало. «Ну что, решила проблемы? — с издевкой спросила она себя. Руки ее непроизвольно сжались в кулаки. – «Нет, только новых нажила! Чуть не погибла. Если бы не баба Люба с Димкой, и не выжила бы».

Катя вернулась на крыльцо, надвинула на ноги калоши и направилась в огород.

У входа стояла невысокая металлическая бочка, выкрашенная зеленой масляной краской, до краев наполненная водой. Немного поодаль врос в землю старинный чугунный банный чан.

Баба Люба рассказывала, что соседка Клавдия всегда наливала в него воду для полива. «Чан широкий и пониже — вода лучше, чем в бочке прогревается, да и наливать-черпать удобней! Но без бочки не обойдешься, маловато в чане воды для полива будет».

Катя решила умыться. С ожесточением кинула из бочки в свое бледное, липкое лицо несколько пригоршней прохладной, успевшей остыть за ночь, чуть отдающей железом воды.

Ей вдруг до зубовного скрежета, до дрожи, захотелось искупаться. Но где? Баня у бабы Любы стояла нетопленая, небольшой пруд находился на другом конце села, за Верхним порядком.

«Залезу, пожалуй, в бочку! — решила, но сразу отказалась от своей затеи Катя. — Нет, не хватит сил у меня ни залезть, ни вылезти! Высоко, да и края у бочки неудобные, не перелезешь».

Взгляд уперся в покрытый ржавчиной чан, наполненный ею позавчера. Катю вдруг осенило: «Залезу я в него и побултыхаюсь! Сидя, по грудь будет. Самое то! И залезать удобно».

Через несколько минут Катя с осторожностью забралась в чан. От прохладной воды перехватило дыхание, плечи и руки покрылись мурашками. «Ничего, сейчас привыкну!» — успокоила она себя. Немного погодя, стоя на коленях и покрепче зажмурившись, окуналась в воду с головой, приговаривая: «Надо меньше пить!».

«Познавательный все-таки фильм „С легким паром“. В смысле, как с похмельем бороться! Только у героя фильма — бег по морозу вокруг елки, а у меня — бултыхание в огородном чане», — горько философствовала она, отфыркиваясь.

— Ты что удумала?! — внезапно раздался озадаченный голос бабы Любы. Она стояла на тропке с растрепанными со сна седыми волосами и подозрительно смотрела на Катю.

— Искупаться захотела, баба Люб! Прости меня, если я тебя напугала, — скороговоркой выпалила Катя. — Я похмелье из себя выгоняю! Помнишь, в кино…

— А ну, вылазь! — взбешено приказала старая женщина. — Кто это спозаранку в холодной воде плещется, или до смерти простудиться захотелось?! Сейчас крапивой отхожу! Она сейчас, зараза, жгучая. Я покажу тебе кино, дурная башка! Баба Люба наскоро повязала сдернутый с плеч платок и ринулась к забору у сарая, где затаилась забытым островком поросль крапивы.

Катя осторожно поднялась и, держась за края чана, медленно вылезла. С волос ручьями стекала вода, мокрый халат неприятно холодил тело. Но главное — она с ужасом осознала, что скрыться от старой женщины не успевает.

Старая женщина, растопырив руки, подходила с пучком зрелой крапивы. Жгучие стебли предусмотрительно обмотаны листьями хрена.

Катя гордо вытянула вверх над мокрой головой сжатые в кулаки руки и отчаянно запела негромким голосом, с чувством проговаривая каждое слово:

Аванти пополо,

Алла рискосса

Бандьера росса,

Бандьера росса…

Баба Люба замерла с открытым от изумления ртом.

— Это что такое? Совсем, кажись, спятила?! — тоном, не предвещавшим ничего хорошего, спросила она у Кати. Брови старой женщины рассерженно сошлись на переносице. Глаза угрожающе сверкнули.

— Это очень известная песня итальянских рабочих, к борьбе призывает… Ее на разных языках поют! — ответила Катя, бросив на бабу Любу тоскливый взгляд. — Например, во время войны партизаны-подпольщики в Испании пели. – И набравшись духу, умоляюще добавила: — Замерзла я, домой побегу, можно?