Деревенские мы

Часть 2 Бабушка Пелагея

Бабушка Пелагея

- Порог у тебя ржавый совсем, Вася! - по привычке сделал он замечание водителю, захлопывая дверь старенькой «Волги».

- Да знаю, Семён Васильевич, знаю, не даёт завгар денег. Нет, говорит, пока.

Семён захлопнул дверь.

- Ладно, Василий, - он посмотрел на часы, - Ты меня часика через два забери отсюда. Вот тут я тебя и буду ждать, где вышел. Понял?

- Да, ясно, Семён Васильевич!

Скрылась в пыли просёлочной дороги его старая, проверенная километрами непроезжих дорог и объездившая всю область «Волга». Что-то защемило в груди. Остеохондроз проклятый, покрутил он головой и развёл плечи. Туда-сюда. Не помогает. Не проходит никак. Махнул рукой и, не обращая внимания на привычную боль, медленно побрёл в сторону леса по еле заметной в траве тропинке, туда, куда он вот уже много лет хотел вырваться, добраться, да не получалось никак.

И только сейчас, став персональным пенсионером союзного значения, нашёл денёк и решил навестить наконец-то места свои, родные.

Хорошей добротной избы, где он родился, вырос уж точно не осталось, как, собственно говоря, и самого хутора. Да ведь он и сам приложил к этому руку, активно в шестидесятые, да и после, внедряя в области программу по укрупнению хозяйств.

Но побывать здесь, на родине своей, хотелось, особенно в последнее время, когда появилась возможность и с удочкой посидеть, и о жизни поразмышлять. Пусть и нет уже родного уголка, пусть и хутора давно нет, да хоть на пороге родном посидеть бы, пусть на пороге, да посидеть, осмотреться, вспомнить, поразмышлять. И то душе полегче.

Легкие редкие тучки и какая-то туманная дымка между ними закрывали солнце. И светило оно как-то лениво и неярко. И ветерок тоже не баловал своей свежестью в этот душный летний день и лишь слегка пошевеливал листья и тонкие веточки берёзок, скучающих по обочинам старой сельской дороги.

Дороги старой, давно, видимо, не езженной, дороги, полностью заросшей травой. Трава была свежая и ярко зелёная от влажности и лесной сырости. Не такой, как в городе, истоптанной и блеклой. А эта, сочная, густая, давно уже не только колёс грузовиков деревенских не знала, но и, похоже, нога случайного грибника совсем не бывала тут. Все здесь, в этих краях, затихло, смирилось с запустением, одичало.

Семён остановился. Задумался. Огляделся. Давно не был. Но где-то тут, а где и не найдёшь сразу, но где-то тут, похоже, вроде вот у того пригорка, на самом его верху и должны быть уже видны бы и хутор, а там дальше с километр другой и Кабаны ещё были. Соседний хутор так назывался. Должны быть уже видны вообще-то, забеспокоился Семён, пристально вглядываясь вперёд.

- Должны, - вздохнул он, - должны, - повторил своё любимое когда-то слово. Слово, которым вколачивал своим беспутным подчинённым простые управленческие истины.

- Вы, должны! - начинал он свою нотацию, и загибал пальцы на левой руке, - во-первых, во-вторых, в-третьих.

Вспомнил Семён и свою институтскую преддипломную практику, когда самоуверенным без пяти минут инженером пришёл на завод и громким голосом потребовал материалы к своему диплому у какого-то старичка — архивариуса, хранителя всех заводских технологических тайн.

-Должны? - тихим вдумчивым голосом переспросил старичок, - и не глядя на Семена и как бы даже не указывая молодому и прыткому студенту, а так, тихо, про себя, как бы, рассуждая, произнёс задумчиво:

- Должны? Запомните , молодой человек, в этом мире никто никому ничего не должен.

Почему он вспомнил именно сейчас этого мудрого, седого, спокойного старика?

Тихо шумел перелесок, которого в те далёкие годы и в помине не было, и отсюда, с опушки, и увидал он свои родные края. И холм далёкий, и три почти упавших старых тополя, и основательно разросшийся за эти годы старый дуб.

Он вспомнил предание, связанное, как верили все хуторяне, со стариной. Верили и молва говорила, что так и было. Бабушка ему рассказывала. Откуда их хутор и род их пошёл. Хутор стоял на стоял на склоне большого холма. Некоторые дома стояли у самого подножия. Рядом с холмом и был пруд. Вода ключевая. В нем по большей части купали лошадей, и бабы белье полоскали. Так белье полоскать даже с соседних деревень приходили. Били ключи. Вода в них чистейшая, студёная. Руку в неё только опустишь, сразу немела. Вот какой была холодной.

Даже хозяева кожкомбината из соседнего большого посёлка, прославленного по всей России в то время, незадолго до революции присылали прислугу к этим родникам для того, чтобы «чайку попить». Воду эту они очень ценили за особый вкус и чистоту. Не только местных помещиков, заводчиков и крестьян баловала природа своей кристально чистой водичкой. В тех местах часто были замечены кабаны. Кабаны водились в большом количестве. Может быть, даже не одни кабаны ходили, лоси и другие животные имели тут свои тайные тропки.

Семён присел на упавшую берёзу, достал таблетку, проглотил. Она помогала ему всегда, когда вдруг сдавливало в груди. Бывало, заканчивал очередное областное совещание, а Нина Петровна, секретарша его преданная, с которой он уже лет 20 работает, уже готовила чашечку чая и таблетку эту чудодейственную. Вот и сейчас рассчитывал он, что поможет, что снимает эту неприятную ноющую боль в груди.

А пруд и ныне там, посмотрел Семён в даль, удивившись и яркости картин детства, осязаемо вдруг промелькнувших перед ним. Раннее утро. Маленький Семён потянулся и, ещё не проснувшись, наклонился в полатей, посмотреть, где там бабушка Пелагея. Где ж ей быть. Конечно, у печки. Потрескивали дрова, по дому разносился аппетитный запах любимых блинчиков. У окна на скамейке сидел рыжий кот, Васька. В глиняной кринке стояло молоко. За столом уже никого не было. Отца, деда и мамки уже не было.

-Скирдуют уже, - оценил время Семён, - макая горячий блинчик в сметану.

-Баб, а давно хутор наш тут?

Бабку слушать он любил. Ни мамке, ни папке некогда было с ним говорить, а бабка Пелагея, хотя и была всегда занята каким-то срочным делом, всегда с ним разговаривала, никогда не кричала, не ругала.