Деревенские мы

Часть 3 Бабушка Пелагея

Бабушка Пелагея любила рассказывать про жизнь сельскую прошлую И все между делом. А Семёну интересно все это было, как это раньше — то люди жили у них в деревне. Все это он представлял, про времена вроде древние, но вроде и близкие, потому что раньше происходило было и здесь у него на глазах тоже. И все он к бабушке приставал с вопросами.

- И что, бабуш, и печек не было? - удивлялся Семён, - поглаживая тёплый нос коровы Пеструшки.

- Да печки — то были. - говорила бабка, продолжая доить Пеструшку, - Печки были, Труб не было. И долго были дома такие. Я ещё застала. Многие дома топились «по-дымному», не было кожухов, окна в доме были перекрыты брюшиной. Не было стекла-то. Это только у богатых.

- А предок наш с тобой был грамотный. Помогал и в строительстве и обустройстве домов. Многому научил. Нам ведь, Сеня чем заниматься-то в деревне? Конечно, сеяли садили, жали, держали скотину. Вот там, где дома дяди Гриши и дяди Николая были поля, там сеяли рожь, ячмень, пшеницу, лен, гречиху даже. Лен обрабатывали здесь же, на хуторе, растирали, ломали, теребили.

Семён поморщился. Вспомнил, как в самый разгар агитационной работы по укрупнению сельских поселений и сокращению числа неперспективных деревень, многие сопротивлялись, не хотели быть «неперспективными». Как-то на сходе в сельском клубе выступил противный мужик, махал руками, тыкал пальцем, еле успокоили его, говорил возбуждённо и громко, почти кричал:

- Вы своей программой укрупнения преднамеренно уничтожаете именно русскую деревню. Русскую. Жизнь нашу русскую. Уклад наш исконный. Нас уничтожаете, а не сельхозотрасли развиваете.

И все в пример какую-то совесть народную приводил, на писателя какого-то ссылался, все цитировал его. Особенно разозлило Семена слова, которыми тот мужик вредный всю работу его назвал «дикой и непродуманной борьбой с неперспективными деревнями» и ещё добавлял не раз "Преступлением против крестьянства". Так и назвал эту программу.

А мужика этого, а он сразу тут же, сразу после схода, просьбу кому надо и направил, запекли его в психлечебницу местную, областную. Нервный очень. Пусть подлечится слегка. Пусть соображает, как надо, как положено.

Семён дошёл уже до пруда. К нему, пруду, конечно, не подойдёшь близко, но постоять, посмотреть, вспомнить, можно. Тихая зеркальная гладь воды манила редкой синевой неба, свинцовыми корабликами облаков, словно тонущими в ней, и зовущими за собой в тёмную тихую гладь омута, в спокойствие и тишину.

Семья у Семена по деревенским меркам была не самой многочисленной. Трудиться приходилось всем. Трудная жизнь у крестьянина, чего уж там скрывать и романтику розовую наводить. В дерьме жили, в навозе.

Разве не для этого, разве не для облегчения сельской этой тяжёлой крестьянской доли он так самозабвенно с огромным партийным энтузиазмом боролся вместе с партией за крупные сельхозпроизводства, совхозы создавал вместо маленьких колхозов о колхозников.

То ли дело совхоз на 150 сел. Махина. Масштаб. Громадье. Разве не для селян мы это делали и он, верный винтик партии?

Семён вытер испарину, вдруг проступившую на лбу. Что-то жарко стало. Но ничего, до тех развалин, что, когда-то были его хутором, его родиной, где он не бывал за занятостью лет да ровно сорок лет и ровно сегодня, сорок лет назад был он здесь. На модном в те годы собрании бывших хуторян.

Да и собралось — то их тогда человек немного, человек с десяток, всяких: и уже не молодых, и совсем старых, а кто и с внуками. Дам их в то время стоял ещё. Тогда стоял ещё. Но уже один оставался на том самом холму.

Семён посмотрел на вершину холма. Туда. Увидел. Груда сгнивших и черных издалека брёвен. Тоску какую-то ощутил. И хотя не планировал в этот раз дойти до дома своего, все-таки Семён решил, дойти хоть на пороге, да посидеть. Да, трудной была деревенская жизнь насыщенной. Научила она его крестьянской выносливости, силу дала.

Он и по жизни также прошагал, никогда не ленился, не отлынивал, а всегда по-деревенски засучивал рукава и вкалывать, вкалывать, вкалывать. На всех должностях, где бы ни приходилось трудиться, куда бы партия ни направляла.

Хотя и не из бедняков он. Взять хотя бы их не самую многочисленную семью в родных этих Харинцах.

Хозяйство даже по тем меркам было зажиточным, и, если бы не дед, сразу возглавивший комбед, были точно раскулачены. Но ведь все своим трудом наработано, нажито. хозяйстве под одной крышей были, а амбар, и кратеник (лошади), хлев (тёплый), сеновал, чулан, да и клеть большая. Заготовлено и толокно, и горох в огромных деревянных бочках, и зерно в амбаре. Муку же хранили в чулане. Муку, крупу, толокно все делали сами. Запаривали крупу из ячменя. Запарная крупа. Ели в заговенье.

Держали и овечек. Коровы были, свиньи, курицу, даже кролы. А из ячменной крупы, вспомнил вдруг Семён, варили кисель, толокна намешают, да масло постное — еда для поста. Соления были всю зиму. Огурцы в кадках по полтора ведра, капуста квашения, грибы, в горшках и корчагах.