Деревенские мы

Часть 4 Бабушка Пелагея

А к лету готовили солонину. Хранили ее в погребе на снегу в обрубе из брёвен. Весной в него накидывали снег. Намораживали лёд. Там в корчагах и горшках хранили мясо, квас охлаждали, различные продукты ставили в берестяных бураках.

- Холодный квас в бураке из погреба летом даже в сорокаградусную жару не нагревался, - улыбнулся вдруг Семён, вспомнив свои ночные с ребятами, или когда в поле сено возили, - холодненький квасок, выручал всегда в трудной полевой работе.

Вспомнил Семён и двух своих любимчиков: мерина Сивого и кобылу Маньку. В семье было две лошади. В трудные времена лошади на хуторе одалживались друг другу, особенно многодетным небогатым семьям. Но никогда бесплатно не давали. Нужно было что-то обязательно отдать. Но в то же время в уборку делали помочь.

Люди из хутора собирались и вместе пособляли друг дружке. Тем, кто не успевал управиться с уборкой. В этом участвовали только небогатые жители. В благодарность за помощь хозяева устраивали вечерки, в оградах угощали помощников и плясали, пели песни.

Труд постепенно перерастал в праздник. Зажиточные крестьяне не пользовались этой услугой, потому что, если им требовалась рабочая сила, они всегда в состоянии были заплатить за труд, чем нередко выручали своих небогатых соседей.

После того, как в колхозы загнали селян, у них тоже создали колхозик на три деревни, артель ещё называли. Все общее и стало. Вот тогда и хуже стали жить. Отец подался в посёлок соседний ездить. Благо недалеко тут. Отец был ремесленник. Сапожничал, первым пошёл работать на обувную фабрику.

Английскую машину уж даже освоил и стал единственным специалистом по этой части на фабрике. Один раз за какую-то провинность его решили уволить. Но с английской машиной никто более не мог сладить. И его оставили при работе. Освоил он новое для крестьянина ремесло плетения, лапти, шили сапоги. За этим и жили, за этим и выжили. А дети сызмальства приучались к ремеслу. Приучался и Семён.

Однажды в жару, может быть, лет десять ему было, упал Семён дома в обморок. Увидела бабушка Пелагея, давай Семена трясти, причитать, а не помогает. Взяла бабушка ковш водички холодной дав и плеснула. Очнулся Семён. Перенесли его на кроватку.

- Порок сердца, - заключил фельдшер Иван. - Лечить надо парня.

Да когда лечить — то? Работать надо.

Сапоги шили круглый год. Сваливали голенища. Сшивали. Прострачивали задники. Помогали разделывать кожу. Все операции по обработке кожи проводились на дому. От начала до конца процесса.

Сапоги нашьёшь, на лошадку, и на рынок. Возили продавать в Вятку или в Слободской. За раз продавали, бывало, по две пары, а бывало и по пять, даже десять пар. Не бывало такого, чтобы возвращались обратно с непроданным товаром. Цену устанавливали сами в зависимости от спроса.

Уже подходя к развалинам своего дома, вспомнил Семён как ездили они на мельницу и посмотрел в ту сторону. Лес вырос. Даже если и была бы мельница та сейчас из его детства, все равно бы не увидел.

В полутора километрах от хутора в сторону Вятки находилась та водяная мельница, Зерно молоть возили туда. Дороги были просёлочными с выходом на Екатерининский тракт. Каждая семья зерно возила на мельницу отдельно. Были большие очереди. Сидели на мельнице до двух недель. Ждали, когда подойдёт очередь. Но если поставят мельнику магарыч (бутылку водки), то дела шли быстрее. За помол мельнику давали определённую часть зерна.

Леса вокруг хутора были глухими, непроходимыми. Можно даже было заблудиться. Но к тридцатым годам леса порубили сильно. Работали заключённые, выделенные со всей округи. Они просили у детей то кружку воды, то кусок хлеба. Жалели их все.

А вот и дом. Вернее то, что было когда — то домом.

Подошёл Семён к заросшей бурьяном этой груде брёвен. Остановился. Задумался. Вот он, конечный пункт его сегодняшнего путешествия.

Вот откуда начиналась его жизнь, его карьера, его судьба, судьба, Семена Васильевича Вахрушева, крупного организатора сельскохозяйственного производства.

Всю жизнь он посвятил ему, сельскому хозяйству. И гордился этим. И уважал себя за это. И люди уважали. Награды имеет государственные, грамоты всякие.

Да вот как-то так получилось, что в самых родных — то своих местах, на родине своей сельского -то хозяйства и не сохранил. Пусто. Разрушение. Зарастают лесом пашни.

Разрушены деревни. Ни домов. Ни людей. Ни радости от работы, которой всю жизнь и посвятил. Неперспективные деревни — вот же понятие придумали учёные мужи. Но неперспективным, ненужным, глядя на эту разруху и запущение, вдруг сегодня почувствовал себя Семён.

Расстраивался ли Семён? Жалел ли он себя, своё прошлое, не раскаивался ли? Никто не знает. Никто не узнает. Никогда.

Не заплакал Семён. Не баба, небось. А просто присел на порог. Посидел. Помолчал. Посмотрел на эти развалины. Защемило сердце что—то. Оглянулся. Затуманилось кругом. Погода портится что ли? Потемнело вдруг.

И показалось Семёну: бежит сквозь сгущающийся туман, с ковшом холодной воды бабушка Пелагея, спасать бежит своего маленького любимого внука, Сеньку, от порока сердца спасать. Бежит бабушка с ковшом холодной воды, как тогда в детстве спасла его, Сеньку своего любимого.

- Да разве спасёшь от порока, бабушка? Я хутора сносил, разве это не порок, уклад ломать вековой? - устало подумал Семён, наваливаясь всей спиной на старый покосившийся забор и падая навзничь вместе с ним, почерневшим от старости забором, вместе с забором - в высокую и пушистую крапиву.

- Да разве спасёшь? Разве спасёшь?

- А был бы хутор, - подумалось Семёну, когда он уже лежал в густой траве и, жадно хватая ртом воздух, расстёгивал, вернее рвал, на груди рубашку, стремясь хоть как-то восполнить нехватку жаркого воздуха, - а если бы был хутор, был бы хутор, успела, успела бы бабушка Пелагея.

- Успееелаааааа...