Деревенские страшилки Береговки

Хозяин береговских бань

У нас в Береговке, кроме изб да хлевов, есть ещё одно место, где свой дух водится. Место — это тёмное, жаркое, пахнет дымом, дубом и чем-то первобытным — Баня. И хозяин в ней – не кто иной, как Банник.

Его не зря Хозяином зовут. Он в бане главный. Живёт под полоком, в самой чёрной, непроглядной щели, где только угли да пепел. Или за печкой-каменкой, среди раскалённых булыжников. Вид его мало кто описывал внятно – кто его в пару-то разглядит? Говорят, то ли голый, волосатый старичишка, то ли чёрный, лохматый дух с длинными руками, чтоб хватать крепче. А вместо глаз у него – как две искры из печки, горят во тьме.

И уживаться с ним надо уметь. Баня – место пограничное, нечистое. С себя всё смываешь, и плохое, и хорошее, и выходишь как заново рождённый. А куда всё смытое девается? Кому достаётся? Ему, баннику.

Потому и правила в бане строгие. Ходить туда положено по очереди, семьями, а не кучкой. Последний пар всегда для него оставляют, да на полок или на порог ковшик с тёплой водой и горбушку хлеба чёрного кладут. «Хозяйнушко, парись на здоровье, нам не мешай!» И никогда, слышишь, никогда в бане нельзя ругаться, ссориться или петь песни – он музыки этой не выносит, злится.

А уж если прийти в баню в неурочный час – ночью, после полуночи, – сам на себя пеняй. В это время он один там хозяин, со своей нечистой силой моется, и людям смотреть на это не велено!

Историю эту у нас в Береговке все от мала до велика знают. И рассказывают её каждому новоприбывшему, каждому заезжему горожанину, что вздумает умничать и смеяться над нашими порядками.

А история эта про деда Архипа. Мужик он был ещё крепкий, кряжистый, на медведя с рогатиной ходил, но характером – бедовый, своевольный. Не боялся он ни Бога, ни чёрта, на все уговоры и приметы плевал. Особенно смеялся над банными ритуалами.

Баня у него была знатная, крепкая, на совесть срубленная, топилась по-чёрному. И всегда после себя он её не убирал, веник не благодарил, последний пар на полок не выплескивал.

Соседи ему говорили:

— Архип, опомнись! Негоже Банника гневить! Он хоть и незримый, а хозяин в бане главный!

А он лишь отмахивался, да приговаривал:

— Чтоб я, кормилец семьи, последний пар какому-то невидимке, пустому месту, оставлял? Да я сам себе и банник, и хозяин! Я её строил, я и парюсь! – бахвалился он, хлопая себя по груди.

Как-то раз засиделся он в кабаке «У Лешего», пропустил с приезжими купцами лишнее. А домой идти – жена ворчать будет, сцену закатит. Решил:

«А чего зря по морозу плестись? Пересплю в бане. И тепло, и меня никто не достанет».

Ему и кабатчик, и соседи наперебой говорили:

— Архип, не ходи, опомнись! Нельзя ночью в бане одному ночевать, это время не наше, банное! Его время!

Куда там! Пьяная удаль на него нашла.

Пришёл он в баню, хоть и шатаясь, но ещё здраво рассуждая, растопил её, как в старину, по-чёрному. Дым столбом стоял, жарко натоплено. Принёс с собой недопитую полуштофку, допил её, сидя на пороге, и рухнул на верхний полок в самый жар, да так моментально и уснул мёртвым, пьяным сном.

Проснулся он от того, что кто-то его трясёт за плечо, настойчиво, грубо. Сначала подумал сквозь сон – жена пришла, будит. Буркнул что-то невнятное, отмахнулся, но тряска не прекращалась. Открыл глаза – в бане кромешная тьма, только от прогоревшей печки исходит тусклое, багровое зарево, освещая клубы пара, что ещё висели в воздухе. И видит – над ним наклонилась какая-то фигура. Невысокий старичишка, совсем голый, но с ног до головы покрытый длинной, свалявшейся, будто из сажи слеплённой шерстью. От него самого валил густой пар, и казалось, будто он не стоит, а колышется, как марево над раскалёнными камнями. А глаза так и горели в полумраке, два уголька, ярко-красных, без зрачков.

— Чего разлёгся? – прошипел он, и голос его был похож на яростное шипение воды, выплеснутой на раскалённую каменку. — Моё время настало. Уходи. Место освобождай.

А Архип, пьяный да буйный, от такого нахальства рассвирепел пуще прежнего. Страха он не почувствовал, лишь дикую, животную злобу.

— Я тебе покажу, чьё время! – заорал он, срываясь в хрип. — Моя баня! Я её вот этими руками рубил, я её бревно к бревну клал! Я тут хозяин, а не ты, волосатый черт! – и швырнул в старика пустой деревянный ковшик, что валялся рядом.

Попал прямо в грудь. И тут баня аж застонала, затрещала по всем углам. Из зева печи, из всех щелей вырвался огненный дух, жаркий вихрь. Невидимые, обжигающие ручищи схватили Архипа за руки и за ноги, прижали к шершавым доскам полка. Он, силач, рванулся изо всех сил, но его держали мёртвой, стальной хваткой. Банник приблизился к нему, наклонился совсем близко, и от его дыхания пахнуло пеплом, влажным деревом и невыносимым жаром.

— Ах, ты хозяин? – просипело существо, и в его голосе послышалась зловещая усмешка. — Раз ты такой хозяин да строитель, давай попаримся по-настоящему. По-хозяйски.

И поволокли Архипа, голого и беспомощного, к печи. Не в огонь, нет. Прижали его, да всей спиной, к раскалённой докрасна каменке, что топилась всю ночь. Раздалось страшное, душераздирающее шипение, будто на сковороду бросили кусок свежего мяса, и тут же его перекрыл нечеловеческий, запредельный вой самого Архипа, от которого кровь стыла в жилах даже у соседских собак. Боль была такая, будто с него живьём кожу сдирают да тут же на рану выливают кипящее масло.

Наутро его нашли. Дверь в баню была распахнута настежь. Он был жив, но умом тронулся окончательно. Сидел в углу, на холодном пепелище, обняв колени, и всё качался из стороны в сторону, безостановочно бормоча одни и те же слова: «Паримся, хозяин, паримся… Хороший пар…». А на спине у него, от лопаток и до самых пяток, был страшный, багрово-синий, ввалившийся внутрь след. Не просто ожог, а точный, будто выжженный раскалённым клеймом, отпечаток человеческой фигуры – с растрёпанными, косматыми волосами, с длинными руками и кривыми ногами. Отпечаток Хозяина.