Деревенские страшилки Береговки

Терентьева Трясовица

В Береговке, где ветер гуляет меж изб да шепчется с камышами на Ниточке, всякая хворь имеет не только имя, но и лик. Простуда – это сквознячок злой, лихоманка – огненный змей, что в груди поселяется. Но есть хворь особая, от которой нет снадобий, которую не изгонишь ни травами, ни заговорами бабки-шептухи. Нет, не любовная. Это трясучая немочь, лихорадка-трясовица. И живёт она не в теле, а рядом с ним.

Говорят, Трясовица – это не одна сущность, а целых двенадцать. Но видят их редко, и то больше в бреду. Приходят они из самых сырых, гиблых мест: с болот, что тянутся за Дедовым Лесом, из тихих омутов Ниточки, где вода стоячая и цветёт зелёной слизью. Выглядят они как тощие, высохшие, почти прозрачные бабёнки в рваных, мокрых серых сарафанах. Волосы у них слипшиеся, как тина, а лица такие бледные и вытянутые от постоянной дрожи, что похожи на луну в мутной воде. И трясутся они всегда, беспрестанно – их руки колотятся, зубы стучат, а колени подгибаются. От этого их тихий смешок звучит как частый-частый стук костяшек друг о дружку.

Они не злые по своей воле. Они сама хворь. Их пища — человеческое тепло. Их питьё — соки жизни. Они набрасываются на ослабшего человека, на того, кто долго стоял у холодной воды, кто промочил ноги или кого обида гложет изнутри, делая уязвимым. Они подкрадываются невидимками и вцепляются в него своими цепкими, холодными пальцами.

Одна ложится на голову, и та раскалывается от боли. Другая обвивается вокруг груди и дыхание сковывает. Третья и четвёртая хватают за руки и ноги – и начинается та самая тряска, ломающая кости и выворачивающая суставы. Они сосут из человека силы, а взамен вливают в него свой ледяной озноб и тоску.

Но самая страшная – старшая сестра, Кумоха. Она не трясётся, как другие, она неподвижна и холодна, как глыба льда. Она садится на грудь, смотрит в глаза своими пустыми, бездонными очами и шепчет: «Усни, усни, усни навек». И человек, измученный жаром и дрожью, так хочет этого покоя, что готов послушаться. Это она насылает тот смертельный сон, из которого уже не просыпаются.

Историю эту помнят со времён наших предков. Жил в Береговке крепкий мужик, звали его Терентий. Не боялся ни Бога, ни черта, ни ветра с болота. Как-то по осени пошёл он в Дедов Лес за поздними опятами. Шёл долго, забрёл в самую глухомань, к болотистой прогалине. Туман уже стелился по земле, стало зябко.

Нашёл он там грибное место, да такое богатое, что жадность его обуяла. Стал рвать, не разгибаясь, не чуя ни времени, ни холода. Промочил ноги в чёрной болотной воде, вспотел, а потом остыл. Домой вернулся поздно, весь промёрзший, но довольный – туесок был полон.

А к утру его затрясло. Да так, что кровать ходуном ходила! Бросало то в жар, то в холод. Жена испугалась, позвала знахарку. Та пришла, посмотрела, покачала головой. «Это, милая, не простуда. Это Сестры Трясовицы на него напали. Видать, в их болотной купели ноги мыл, вот они к нему и прилипли».

Стали лечить, как умели: травяными отварами, малиной, раскалённые камни в воду опускали, чтобы пар стоял столбом, но тряска не проходила. По ночам в избе слышалось, как будто кто-то мелко-мелко стучит зубами да посмеивается тонкими голосами.

Терентий слабел на глазах. Из крепкого дуба превратился в тростинку, которую колотит ветер. Решила тогда жена его, Аграфена, на отчаянный шаг пойти. Пошла к старой, полуслепой бабке Малафее, что жила на самом краю деревни, у кладбища. Считалось, что она лечит, но не только! А видит, что другим не дано.

Выслушала её Малафея, помолчала.

— Не уйти им самим, — проскрипела она. — Привыкли, обосновались. Греться любят. Надо их обмануть. Надо найти ту, что главная, Кумоху-соню и прогнать её. Остальные сами разбегутся.

Ночью, когда Терентий впал в забытье, а по избе снова заплясала тень от дрожащего света лучины, вошла в избу Малафея. Она принесла с собой горсть ржаной муки, уголь из печи и два больших медных таза.

Она села у кровати, насыпала на пол муки тонким слоем. Потом поставила рядом тазы и стала медленно водить над мукой раскалённым углем. Жар от угля падал вниз, и на муке проступали… следы. Крошечные, мокрые, будто от босых ножек. Они метались по кругу, сбивались в кучку у самой кровати, топтались на месте.

— Вот они, голубушки, — прошептала старуха. — Греются, паразиты, у жара человеческого.

Потом она взглянула на самого Терентия. Вгляделась в его лицо, в его сомкнутые веки. И увидела то, что не видел никто. На его груди, прямо над сердцем, сидела она. Прозрачная, как студень, холодная. Это была Кумоха. Она не двигалась, лишь её безликий овал был склонен к лицу больного, и, казалось, она вдыхает его последние силы.

Тогда Малафея набрала полную грудь воздуха и крикнула не своим, молодым звонким голосом:

— Уходи, сонюшка! Не твоё это место! Иди в свою трясину, к своим сёстрам холодным! Твоё тепло – ил болотный, твой огонь – гнилушка светящаяся! Уходи!

И она ударила медным тазом о таз так, что по избе прокатился оглушительный медный грохот.

В тот же миг Терентий вздрогнул всем телом и зашёлся в сухом, лающем кашле. Аграфене показалось, что по его груди пробежала тень, сорвалась с постели и растворилась в тёмном углу. А в избе вдруг стало тихо. Тихо так, как не было уже много дней, стук пропал.

Терентий открыл глаза. Они были ясные, но безумно усталые.

— Отстали… — прохрипел он. — Всё… ушли…

Терентий выздоровел, но уже никогда не был прежним крепышом. Он ссутулился, руки у него стали чуть подрагивать, а в глазах поселилась постоянная усталость. Он словно бы отдал Сёстрам часть своей жизни в качестве выкупа.

С тех пор в Береговке, если кого сразит лихорадка, знают – это не просто болезнь. Это голодные сёстры-трясовицы пришли погреться. И чтобы их обмануть, нужно создать им невыносимые условия. В избе топят жарко-жарко, до потных стен. Больного закутывают в тулуп, хотя у него и так жар. Его заставляют пить горькие, горячие отвары – чтобы вышибить из тела ледяной холод Сестёр.