Деревенские страшилки Береговки

Овин Карпа

В Береговке, где жизнь по сей день измеряется урожаем, есть постройка важнее избы. Изба – для семьи, для тепла, для сна. А овин – для хлеба насущного. Это сердце хозяйства, его твердыня и надежда. И у этого сердца есть свой суровый хранитель — Овинник.

Его не сравнить с Домовым, тем более с проказливым Банником. Овинник – существо серьёзное, молчаливое и строгое. Живёт он под овином, в яме, где зимой хранят картошку, или прямо в грубе, меж горячих камней и золы. Видеть его – дурная примета. Обычно он невидим, но чувствуешь его присутствие по особой, гнетущей тишине, что воцаряется в овине, когда там никого нет.

Говорят, выглядит он как низенький, приземистый старичок, весь покрытый тёмной, свалявшейся шерстью, будто припорошённый вечной сажей. Лица его никто не помнит, но все сходятся в одном: глаза у него горят, как два раскалённых уголька, и в них нет ни доброты, ни злобы. Один холодный, печной жар.

Овинник – не злой дух, он страж. Следит за порядком, чтобы не курили в овине, не бранились, не работали в большие праздники, чтобы огонь разводили с умом и почтением. Он терпеть не может пьяных, лентяев и тех, кто относится к хлебу неуважительно. Угощение ему не оставляют – он не тот дух, что любит подачки. Его ублажают трудом и аккуратностью, но горе тому, кто его прогневит. Месть его не шуточна! Он не отводит глаза, не путает дорогу, не прячет вещи. Он карает огнём. Ибо огонь в овине – это и друг, и враг. Одной искры достаточно, чтобы труд целого года обратился в пепел.

Историю эту рассказывают шёпотом, глядя на дальний, уже полвека как заброшенный, овин на выгоне. Жил там когда-то, на отшибе, мужик по имени Карп. Слыл он человеком удачливым, но жадным и спесивым. Всё у него ладилось, урожаи он собирал богаче других, но душа у него была чёрствая. Смеялся он над стариковскими поверьями.

— Овинник? — говаривал он, попивая пивко в корчме. — Это у вас, у бедных, он водится от бессилья. А у меня овин как крепость! От урожая до урожая жить можно! И огонь слушается только меня одного.

Как-то раз выдалась осень сухая, жаркая. Хлеб поспел дружно, все торопились обмолотить его до дождей. Настал и черёд Карпа. Нанял он подёнщиков, выгнал их на ночь глядя – дорог каждый час. Сам стоял у грубы, поддавал жару.

Работа кипела. В овине было душно, пахло хлебной пылью и потом. Один из мужиков, старый, опытный Никифор, взмолился:

— Карп Лукич, давай передохнём. Душно до чёртиков. И ночь на воскресенье настаёт, работать грех.

— И что, что воскресенье? — усмехнулся Карп. — Хлеб ждать не будет. Грех – это хлеб по ветру пускать. Жги горячей!

Никифор покачал головой, но делать нечего – платит хозяин, он и заказывает. Сам же отошёл в сторонку, прошептал: «Хозяйнушко-овинник, прости нас, грешных. Не по своей воле трудимся в такой час».

Работали до полуночи. Люди валились с ног. Воздух в овине стал густым, тяжёлым, как кисель. Искры из жерла грубы сыпались чаще, злее. И тут Карп, чтобы подбодрить работников, достал из-за пазухи плоскую бутыль с самогоном.

— Ну-ка, сбрызнем! Разгоним усталость!

Никифор открестился.

— Хозяин, да ты что! В овине – пить? Да он нас заживо поджарит!

— Молчи, старый хрен! — огрызнулся Карп. — Я тут хозяин, а не твой овинник!

Он первым отхлебнул из горлышка, передал бутыль ближнему мужику. Тот, уставший, обрадовался, потянул. Пошла бутыль по кругу.

Атмосфера в овине переменилась. Смешливая, пьяная удаль сменила усталую сосредоточенность. Мужики стали кричать, спорить, один даже затянул похабную песню. Карп хохотал громче всех!

И в этот миг лопнула одна из цепей, вращавших молотильный барабан. С треском и скрежетом машина остановилась. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском огня в грубе да тяжёлым дыханием людей.

И в этой тишине они услышали другой звук. Сначала тихий, словно скрежет зубовный. Потом громче. Он шёл отовсюду: из-под пола, из грубы, из самых углов. Это был низкий, яростный, животный рык, от него кровь стыла в жилах.

Из-под колосников грубы, прямо из огня, повалил густой, чёрный, удушливый дым. Он не рассеивался, а клубился, сгущался, принимая форму. В нём обозначились два раскалённых угля – глаза и толстая, корявая рука, словно сплетённая из головешек и пепла.

Пьяный угар мгновенно выветрился из голов мужиков. Они с дикими криками бросились к двери, давя друг друга. Никифор, выпрыгнул в оконце.

Карп остался один. Он стоял, вжавшись в стену, и смотрел на появляющегося из дыма и огня хозяина овина. Тот был невелик ростом, но от него исходила такая мощь слепой, разрушительной ярости, что подкашивались ноги.

— Х-хозяин… — прохрипел Карп. — Я… я не хотел…

Овинник не стал его слушать. Он был осквернён. Его храм был поруган пьянством, бранью и непочтением. Он сделал одно-единственное движение – толкнул грубу изнутри.

Сложенная из камня печь рухнула с оглушительным грохотом. Раскалённые камни и горы тлеющей золы разметало по всему овину. Вспыхнули сухие доски, солома на полу, снопы необмолоченной пшеницы.

Карп даже крикнуть не успел. Огненный вихрь накрыл его с головой.

От овина к рассвету остались одни головни. Мужики, в ужасе наблюдавшие за этим с дальнего поля, видели, как в столбе огня и дыма, уходящем в небо, мелькала тёмная, корявая фигура. Она не кричала и не металась. Она молча наблюдала за очищающим пламенем.

Наутро на пепелище нашли останки Карпа. Они были чёрные, обугленные, но странно скрюченные – будто он застыл в позе закрывающегося от удара.

С тех пор тот овин никто не восстанавливал. Говорят, земля там навек пропиталась гневом, и ничего путного на ней не родится. А по ночам, особенно осенним, ветром с выгона доносится запах гари и прелого хлеба. И если прислушаться, можно услышать тихий, мерный скрежет – будто кто-то точит косу о камень, готовясь к новому урожаю.

Поэтому в Береговке, заходя в овин, первым делом приветствуют Овинника. Перед работой шепчут: «Батюшка-овинник, подсоби, дело спорить помоги». А уходя, обязательно благодарят: «Спасибо, хозяин!».