Деревенские страшилки Береговки

Натасканный ярчук Никанора

У нас в Береговке, где тени от изб ложатся длинно, а туман с Ниточки стелется по огородам белой пеленой, не всякая нечисть боится оберега да заговора. Ведьмы, что оборачиваются кошкой или совой, упыри, что бродят по кладбищу – от них есть управа. Но есть твари похитрее, что людское горе чуют за версту и питаются им, как медвяной росой. Тут нужен страж особый. Не человек, не зверь, а нечто среднее — Ярчук, собака-духовидец.

Вывести ярчука – дело тяжкое, грешное и долгое, не каждый возьмётся. Говорят, последним, кто отважился на это в наших краях, был дед Никанор, что жил на самом выселке, считай, что в Дедовом Лесу. Поселилась на его дворе чёрная полоса: скот дохнуть стал, жена с горя запила, а сам он стал сохнуть, будто тля его сосала. Знающие люди шептали: это кикимора болотная на него злобу возымела, в дом пробралась и живёт за печкой, по ночам шипит да несчастье нагоняет. Ни уговорами, ни молитвами её не изжить, тут нужны средства особые, а какие никто не знал.

Решил тогда Никанор идти до конца. Взял он свою дворнягу, Жучку, умную да сметливую суку, что первый помёт принесла. Щенков было пятеро.

По старому завету дед взял у соседей самого крепкого кобелька Серко, оставил из Жучкиного выводка одну сучку, назвал Ночкой, а остальных… остальных утопил в Ниточке, не глядя, чтобы жалость не задушила. Вырастил её, и когда та ощенилась, повторил всё снова. И так восемь раз. Восемь поколений собак пошло на дно реки, чтобы выкормить дедову месть. Говорят, вода в том месте теперь всегда мутная и тихая, словно могильная.

Девятая сука, Праська, родила одного-единственного щенка. Родился он не похожим на пса. Чёрный, как смоль, а на лапах – будто белые носочки. Но самое жуткое – глаза. Не карие, не голубые, а мутно-белесые, словно у слепого, но слепым он не был. Он видел то, что другим не дано.

Это и был ярчук.

Беда была в том, что ведьмы и кикиморы чуют пса за версту и стараются извести его, пока он не окреп. Первый год – самый опасный. Как только щенок открыл глаза, на дворе Никанора стало происходить всякое. То курица сдохнет, то у коровы молоко кровью станет. А по ночам слышалось, как под окном кто-то скребётся и плачет детским голосом, умоляя впустить погреться.

Дед знал – это кикимора пытается добраться до щенка. Он сделал всё, как учили старики. Выкопал за день глубокую яму на огороде. Раздобыл старую осиновую борону, что тоже была сбита за один день. Накрыл яму этой бороной, а в неё вбил девять осиновых зубьев. Девятый, самый последний зуб, он не забил до конца, а срезал верхушку и залил углубление воском.

Посадил он щенка в эту яму и стал ждать.

Пришла ночь тёмная, безлунная. И поднялась такая буря, каких не видывали. Ветер выл, будто сама нечисть металась по деревне. И сквозь вой ветра Никанор услышал шаги, не человеческие – шлёпающие, будто по грязи идут. Подошли к яме и затихли. Потом послышался голос, тонкий, скрипучий, как сухое дерево:

— Раз, два, три… четыре, пять… шесть, семь… восемь…

Замолчал. Потом снова, уже злобнее:

— Раз, два… три? Нет… Раз, два, три, четыре…

Счёт начинался снова и снова. Ведьма или кикимора, что пришла за щенком, не могла сосчитать зубья. Восковой девятый зуб сбивал её с толку. Она злилась, шипела, царапала борону когтями, но не могла переступить через магический запрет.

Так продолжалось до самых петухов. Когда пропел первый петух, у ямы раздался яростный, бессильный визг, и наступила тишина.

Утром Никанор подошёл к яме. Борона была исцарапана до древесины, а вокруг валялись клочья шерсти, похожей на болотный мох. Щенок был жив и здоров.

Год прошёл. Ярчук вырос. Это был крупный, жилистый пёс с той самой мертвенной белизной в глазах. Он молчалив был и ко всему равнодушен, но когда на деревню нападала нечисть – будь то летучий огонек-блудничок, заманивающий в трясину, или злой дворовой, пугающий скотину – ярчук преображался.

Он не лаял. Он издавал низкий, утробный рык, от которого кровь стыла в жилах. Его слепые глаза начинали видеть то, что скрыто. Он бросался в пустоту, и оттуда раздавались нечеловеческие вопли, визг и хруст. Наутро на том месте находили клочья шерсти непонятного зверя или лужу чёрной, пахнущей болотом слизи.

А однажды ночью Никанор проснулся от страшного грохота в сенях. Выглянул – а там ярчук сцепился с чем-то тёмным, корявым, похожим на огромную скрюченную старуху. Это была та самая кикимора. Они катались по полу, и пёс впивался зубами в неё, а та шипела и царапала его бревенчатыми руками. Воздух был густой от смрада гнили и прели.

Вдруг ярчук вцепился ей в горло и замер. Раздался хруст, и тварь обмякла, растаяла в воздухе, оставив после себя лишь лужицу мутной воды да запах сырого подполья.

С той поры в доме Никанора воцарился покой. Но и сам ярчук после той битвы изменился. Он стал ещё угрюмее. Он не подпускал к себе никого, даже хозяина. Он только сидел на крыльце и смотрел своими белёсыми глазами в пустоту, будто видел все горести и напасти, что витали над деревней, и молча сторожил от них.

А когда пришла его пора умирать, он не сдох, как обычная собака. Он ушёл в Дедов Лес и не вернулся. Говорят, он и теперь бродит где-то в чаще. Не живой и не мёртвый — сторож.

И если в лесу вам встретится худой, чёрный пёс с белёсыми, ничего не выражающими, глазами – не бойтесь, но и не подходите. Просто шепните: «Сторож, не во гнев тебе». И идите своей дорогой.

Возможно, он просто наблюдает за вами, а возможно – отгоняет от вас ту нечисть, что вы даже не заметили. Ведь он видит то, что другим не дано. И плата за эту силу – вечное одиночество и проклятие девяти поколений, ушедших на дно, чтобы он мог родиться.