Деревенские страшилки Береговки

Сладкая "Курина слепота"

Около Береговки два самых больших луга. Речь пойдёт не про тот, что у реки, с мягкой травой и цветами, а другой — дальний, у самого края болот, который зовётся Луговиной. Земля там была сырая, холодная, и росла на ней особая трава. Высокая, по пояс, с мясистыми стеблями и цветами странного, болезненно-жёлтого цвета, что распускались к ночи и пахли сладковато, приторно, как мёд. Звали эту траву «куриной слепотой». Старики говорили, что если пожевать её корень, можно ослепнуть до утра, но это была не вся правда. Вся правда была куда страшнее.

Говорили, что Куриная Слепота — это не просто растение, это слёзы самого луга. Трава росла там, где когда-то старый, забытый бог лугов и низин, Луговик, пролил свою кровь, обидевшись на людей. И с тех пор он ненавидел всех, кто смел тревожить его.

Марфуша, молодая мать, знала эту легенду. Но знала она и другое: отвар из корня куриной слепоты, собранный в полнолуние, мог поднять на ноги даже безнадёжно больного ребёнка. А её маленький сын, Ванятка, зачах после лихорадки. Он не умирал, но и не жил — слабо дышал, худел, и глаза его смотрели в пустоту, не узнавая мать. Знахарка, из рода ведающих, тайком шепнула Марфуше про луг и про корень.

И Марфа пошла. Несмотря на предостережения свёкра, на суеверный ужас соседок. Она шла на Луговину, пока солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багрянец. Воздух был неподвижен и густ, а болота тянуло запахом тины и прелины.

Она вышла на луг. Трава куриной слепоты колыхалась зыбью, хотя ветра не было вовсе. Её жёлтые цветы, распустившиеся раньше времени, смотрели на женщину. Сердце Марфы билось часто-часто. Она нашла самый крупный куст, достала заступ и начала копать. Земля отдавала холодом и не хотела отпускать корни. Они были длинными, жилистыми, бледными, как черви, и на срезе сочились мутным, молочным соком, что пах какой-то сладкой гнилью.

Вдруг она почувствовала, что не одна.

Ощущение было таким явным, что она замерла. Спиной она чувствовала тяжёлый, пристальный взгляд. Она обернулась.

На краю луга, в тени кривой ольхи, стояла фигура. Высокая, неясная, словно сотканная из вечернего марева и стеблей травы. У неё не было чётких контуров — они колыхались, сливаясь с окружающим миром. Лица разглядеть было невозможно, лишь бледное пятно, и на нём — две тёмные впадины, словно пустые глазницы.

Луговик.

Он не двигался. Он просто наблюдал. И от этого молчаливого наблюдения кровь стыла в жилах.

Марфа, дрожащими руками, сунула корень в мешок и, пятясь, бросилась прочь. Она бежала, не оглядываясь, чувствуя, что тот взгляд жжёт ей спину. Она слышала, как за спиной шелестела трава, хотя не было никакого ветра.

«Оста-а-вь… Мо-ё…» — прошелестело у неё над ухом.

Она добежала до дома, захлопнула дверь и прислонилась к ней задыхаясь. Ванятка лежал неподвижно. Зажмурившись, она принялась готовить отвар. Дом наполнился тем сладковато-тошнотворным запахом. Она с трудом заставила сына проглотить несколько глотков.

Эффект был мгновенным. Ребёнок вздрогнул, его глазки закатились, и он погрузился в глубокий, мертвенный сон. Но дыхание его стало ровнее, глубже. Марфа, обессиленная, уснула рядом на лавке, не в силах добраться до кровати.

Ей снился луг. Она стояла на том же месте, а вокруг, куда ни глянь, простиралось море слепых жёлтых цветов. И они все смотрели на неё. И из каждого цветка доносился шёпот: «Мо-ё… Мо-ё…»

Она проснулась от тишины. Слишком тихо было в избе. Даже не слышалось дыхание ребёнка.

Марфа подошла к колыбели. Ванятка спал, но что-то было не так. Она зажгла лучинку, поднесла её… и вскрикнула.

Глаза её сына были широко открыты. Зрачки расширены, неподвижны и абсолютно пусты. Они не отражали огонька. Они просто смотрели в никуда, невидящие, стеклянные. Он был слеп.

Ужас сковал Марфу. Она трясла его, звала по имени, но ребёнок не реагировал. Он просто дышал, его пустой взгляд был устремлён в потолок.

И тогда она услышала. Тихий, влажный шорох у самой двери. Скребущий звук, будто по дереву скребутся пучки сухой травы. И доносился тот же сладковатый запах.

Она, обезумев от страха, подбежала к окну и отдёрнула занавеску.

На улице стояла лунная ночь. И прямо перед окном, в упор, глядело на неё то самое бледное пятно с тёмными глазницами. Луговик пришёл за своим. Он не забрал жизнь, он забрал свет. Он оставил ей ребёнка, но забрал его взгляд, его мир, его связь с матерью.

«Отдай!» — закричала Марфа, в отчаянии барабаня кулаками по стеклу.

Фигура не шелохнулась. Лишь из тёмных глазниц посыпалась на землю сухая, жёлтая пыльца, словно слепые слёзы.

А потом оно подняло руку — неясный отросток, похожий на спутанный пучок травы — и указало на её глаза. Потом на глаза ребёнка. И медленно покачало головой.

Марфа поняла, это был обмен. Она взяла часть его силы, его плоти. Он взял часть её мира — зрение ребёнка стало его платой.

С тех пор Ванятка так и не прозрел. Он жил в вечной тьме, пугаясь каждого шороха, и мать была его единственным проводником. А Марфуша сошла с ума. Она могла часами сидеть и смотреть на луг, шепча что-то про цветы и слёзы.

Иногда в полнолуние, на Луговину кто-то по старой памяти ходит. Говорят, можно увидеть там женскую фигуру, бредущую по колено в жёлтых цветах. Она наклоняется, что-то ищет и плачет беззвучно. А вокруг неё колышется трава, хотя ветра нет, и доносится тихий шёпот из самой земли: «Мо-ё… Мо-ё… Всё моё…». И пахнет сладковато, приторно, как мёд.