Деревенские страшилки Береговки

Легенда о Белой женщине

На краю Береговки, за кривым ивняком и покосившимися крестами старого кладбища, лежало озеро. Не то весёлое, песчаное, где полоскали бельё бабы, а другое — глубокое, чёрное, всегда подёрнутое рябью, даже в самый безветренный день. Вода в нём была ледяной, как смерть, и на вкус — горьковато-солёной. Старики звали его Озером Детских Слёз. И ходила о его берегах, о мшистых камнях и скользких корягах, легенда. Легенда о Белой Женщине.

Говорили, что звали её когда-то Аграфена. Жила она с мужем-златокузнецом, человеком суровым и молчаливым, что дни и ночи проводил у горна, выбивая из металла диковинные узоры. Аграфена же была тихой, бледной, с глазами цвета озёрной воды. И были у них дети-погодки: мальчик Прохор и девочка Малаша. Дети были тихими, как мать, и больше всего на свете боялись отца, чей громкий голос и тяжёлые шаги заставляли их замирать в уголке.

Беда пришла не одна. Сперва пал единственный бык, потом сгорела половина заготовленного на зиму сена. Муж Аграфены, Кузьма, запил. Его молчаливая угрюмость сменилась яростным, беспричинным гневом. Он кричал на жену, что она — бесплодная ветка, что принесла в дом лишь несчастье, что дети её — сопливые тени, а не помощники.

Аграфена молчала. Она затихала, как мышь, а в глазах её, и без того больших, поселялся тихий, немой ужас. Она перестала спать по ночам. Сидела у окна и смотрела в сторону озера, словно что-то звало её оттуда, какой-то тихий голос, похожий на шёпот.

В ту роковую ночь Кузьма вернулся поздно, от дружков, пьяный в стельку. В избу ворвался ветер, запах перегара и злобы. Он за что-то принялся кричать на Аграфену, швырнул в неё деревянной чашкой, потом его взгляд упал на детей, которые, испуганные, жались на полатях.

— Чего уставились, гадята? — просипел он. — Вам что, дела нет? В поле бы вам пастись, как скотине, а не хлеб мой есть!

Он сделал шаг к ним, споткнулся о лавку и рухнул на пол, вырубившись пьяным сном прямо у порога.

Тишина, наступившая после его храпа, была оглушительной. Аграфена стояла посреди горницы не шевелясь. Казалось, в её глазах что-то надломилось, перевернулось, погасло. Она подошла к детям, лицо её было белым и неподвижным, как у мёртвой.

— Пойдёмте, детки, — прошептала она голосом, в котором не было ни капли тепла. — Пойдём со мной. Я покажу вам, где тихо. Где нас никто не тронет. Никогда.

Дети, заворожённые её тоном, послушно сошли с полатей. Она взяла их за руки — её пальцы были холодны как лёд. Она вывела их из избы, не оглянувшись на храпящего мужа.

Ту ночь видел старый пастух, возвращавшийся с заблудившейся овцой. Он рассказал потом, что видел, как по тропе к озеру шла Аграфена в одной белой рубахе. А за ней, словно два безмолвных призрака, брели её дети. Он хотел окликнуть их, но что-то в их шествии, в их абсолютной, неестественной тишине, сковало ему язык. Они шли, как обречённые на заклание, и исчезли в предрассветном тумане над чёрной водой.

Утром Кузьма протрезвел и поднял на ноги всю деревню. Аграфены и детей нигде не могли найти. Лишь на самом глубоком месте озера, у старой коряги, что торчала, как скрюченный палец, нашли детский лапоть Малаши.

Озеро не отдало тел. Оно будто проглотило их, навсегда сохранив в своей чёрной утробе.

А через месяц после той трагедии и началось.

Рыбак Еремей, засидевшийся с удочками допоздна, первым её увидел. Он рассказывал, что луна была полной и яркой, и лунный свет струился по воде жидким серебром. Из этой серебряной дорожки на берег вышла Она. Высокая, худая фигура в белой, мокрой рубахе, что облепила её, словно саван. Вода стекала с неё непрерывным потоком, но она не оставляла за собой мокрых следов. Волосы, тёмные и растрёпанные, закрывали лицо. А на руках она несла два свёртка. Два крупных, запелёнутых в белое, мокрых свёртка. Они не шевелились.

Она медленно прошла мимо остолбеневшего Еремея, не глядя на него, и скрылась в ивняке. От неё пахло тиной, холодной глубиной и мертвечиной. Рыбак через неделю повесился в своём же доме.

С тех пор её видели часто. Всегда ночью. Всегда в полнолуние или накануне больших праздников. Она выходила из воды и бродила по берегу, бесшумно ступая бледными, распухшими от воды ногами. Иногда она сидела на коряге и качала на руках те самые свёртки, издавая тихое, монотонное укачивание — не песню, а звук, похожий на бульканье воды в горле утопающего.

Но самое страшное ждало тех, кто осмеливался подойти слишком близко или, того хуже, заговаривал с ней.

Девушка Арина, из новых в деревне, не знавшая легенды, пошла как-то ночью к озеру встретиться с парнем. Тот не пришёл. Арина увидела на берегу бледную фигуру с ребёнком на руках и, приняв её за такую же гулёну, окликнула: «Эй, женщина! Не видела ли тут парня?»

Белая Женщина остановилась. Медленно, со скрипом, будто шея у неё была из ржавых петель, она повернула голову в сторону девушки. Из-под прядей мокрых волос мелькнуло лицо. Лицо утонувшей — бледное, распухшее, с кожей мертвенно-белого цвета. Но глаза… глаза были живыми. В них стояла бездонная мука, тоска, от которой кровь стынет в жилах, и безумие. Безумие, выжженное слезами, которых она уже не могла пролить.

Она не сказала ни слова. Она лишь подняла руку и указала тонким, костяным пальцем на чёрную воду.

Арина в ужасе побежала прочь. Но с той ночи её стал преследовать запах гнилой ткани и тины. Ей стало казаться, что по ночам кто-то тихо укачивает ребёнка под её окном. Через месяц её нашли утопившейся в ручье. Говорили, на лице её застыла та же гримаса безмолвного ужаса, что и у Еремея.

Белая Женщина не причиняла прямого зла. Она не нападала, не душила, как другие упыри. Её проклятие было иным. Она — олицетворение самой безысходной, самой чудовищной материнской боли, той, что сильнее смерти. Взгляд её нёс в себе всю тяжесть воды, всю глубину отчаяния, всю леденящую тишину озера. Увидев её, человек уже не мог спать. Он слышал в каждом шорохе листьев — плеск воды, в каждом детском плаче — её безмолвный стон. И тяга к тихой, чёрной воде становилась невыносимой.