Деревенские страшилки Береговки

Мавка — Светланина дочка

В Береговке знают, что вода таит в себе не только утопленников. Мавка — это не русалка, не прекрасная дева с рыбьим хвостом. Это дитя, рождённое мёртвым или умершее некрещёным. Его душа не находит покоя, не уходит в мир иной, а остаётся бродить у воды, в камышах и омутах, обречённая на вечную тоску и злобу ко всему живому. С виду мавка могла показаться милым ребёнком, но со спины у неё не было кожи, и сквозь рёбра виднелись чёрные, заполненные тиной лёгкие.

История эта началась с того, что молодая женщина по имени Светлана, жена рыбака, родила прежде времени. Ребёнок, девочка, появилась на свет тихо, не закричала и через мгновение затихла навеки. Акушерка, старая, высохшая как сухарь бабка, перекрестилась и прошептала: «Некрещёная. Не упокоенная. Слушай, Света, надо делать как положено. С осиновым колом в грудь и лицом вниз… иначе мавкой станет».

Но Светлана, обезумевшая от горя, выхватила у неё холодное тельце, прижала к груди и закричала, что никому не отдаст свою кровиночку. Ночью она украдкой вынесла дочь из дома, завернула в свой лучший, белый плат с вышитыми васильками и похоронила на берегу озера, под разлапистой ракитой, что склонилась к воде. Не по-христиански, а по-старому, положив в маленькую ямку, как в колыбельку. Она не вбила кол, не положила лицом вниз. Она лишь положила рядом пучок полыни, чтобы отпугнуть злых духов, и ушла, рыдая.

А озеро приняло свой дар.

Сперва ничего не происходило. Только Светлана стала увядать. Она не плакала больше, а целыми днями сидела на берегу, глядя на воду. Говорила, что слышит, как дитя плачет. Муж пытался её вразумить, но она лишь отмахивалась, и в глазах её поселилось пустое, отрешённое выражение.

А потом начались странности.

Дети, игравшие на отмели, стали рассказывать, что видели в камышах девочку. Красивую, бледнолицую, с необычными чёрными глазами. Она звала их играть в свою игру — нужно было прятаться и искать, но только в самых глубоких, тенистых местах у воды. Она смеялась звонко, но смех её был странным — безрадостным.

Как-то раз пропал младший сын мельника, мальчик лет пяти. Нашли его на рассвете, мокрого, дрожащего, с синими губами. Он не мог говорить, лишь тыкал пальцем в камыши и беззвучно шептал: «Девочка… она хотела показать мне свою куклу… кукла была из ила и ракушек… она смеялась, а у неё за спиной…». Ребёнок замолкал и забивался в истерике. Он так и не пришёл в себя и через неделю умер от лихорадки, что подхватил, видимо, в холодной воде.

Следующей жертвой стала старуха-пряха, что жила одна на краю деревни. Её нашли утром в собственном сенце. Она сидела, прислонившись к стене, и на лице её застыла гримаса ужаса. В одной руке она сжимала пучок мокрых водорослей, а пальцы другой были сложены в фигу, древний обережный знак. Но это не спасло. Следов насилия не было. Казалось, её просто напугали до смерти.

И лишь самые внимательные заметили, что от тела пахнет озёрной тиной, а на пороге лежала маленькая, идеальной формы ракушка.

Светлана же, казалось, ничего не замечала. Она всё больше уходила в себя. А потом начала меняться. Кожа её стала неестественно бледной, почти прозрачной. Она перестала есть обычную еду, а как-то раз муж застал её за тем, что она жевала сырую, скользкую рыбу, с жадностью, словно умирающая от голода. От неё стало пахнуть влажным песком и гниющими лилиями.

Однажды лунной ночью рыбачил на озере дед Архип. Луна была полной, и вода чёрной. Вдруг он услышал тихий, жалостливый плач. Он прислушался. Плач доносился из зарослей куги и рогоза. Он нацелил лодку в ту сторону и вскоре увидел её.

На небольшом островке, залитом лунным светом, сидела маленькая девочка в белом платьице, усеянном синими васильками. Она плакала, уткнувшись лицом в колени.

— Дитя, ты чего тут одна? — окликнул её дед, чувствуя ледяную дрожь по спине.

Девочка подняла голову. Лицо её было прекрасным, но до жути бледным, а глаза — слишком тёмными и глубокими для ребёнка.

— Дедушка, — прошептала она голоском, похожим на шелест камыша. — Помоги мне. Я потеряла свою куклу. Она упала в воду.

И она указала тонким пальчиком на чёрную, бездонную воду прямо у своих ног.

Дед Архип, сердце которого бешено колотилось, был стар и опытен. Он видел, что девочка не отбрасывает тени. И он помнил старые сказки.

— А спинку-то свою покажи, дитятко, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Не замёрзла ли?

Девочка перестала плакать. На её лице не осталось и следа детской печали. Оно стало холодным и пустым.

— Куклу мою верни, — прозвучал уже совсем другой голос, низкий, шипящий, полный воды и злобы. — Или сам станешь моей куклой.

И тогда она медленно, с противным хрустом, стала поворачиваться спиной к старику.

Дед не стал дожидаться, чтобы увидеть то, что скрывалось за её плечами. Он ударил веслом по воде, отплывая прочь, и закричал во весь голос молитвы, какие только помнил. Из камышей донёсся яростный, пронзительный визг, больше похожий на крик хищной птицы, и что-то большое и тяжёлое плюхнулось в воду, подняв фонтаны брызг.

На следующее утро деревня решила идти к раките. Они нашли Светлану сидящей на земле у могилки. Она качала на руках пустой, мокрый платок, зашитый в форме куклы, и напевала колыбельную. А вокруг неё, по траве, будто кто-то влажный и скользкий ползал, лежала широкая полоса слизи и тины.

Мужики, крестясь, с криком набросились на могилу. Они раскидали землю руками и заступами. Вскоре их инструменты наткнулись на что-то твёрдое. Но это был не гроб. Это был корень ракиты, огромный, скрюченный, и он обвивал маленький, истлевший свёрток. Когда они попытались вырвать его, из-под земли хлынула чёрная, зловонная вода, и послышался тот самый визг.

Свёрток был пуст. Тела в нём не было.

С той поры мавка в Береговке стала не одинокой. Теперь их видели двух. Высокую, худую женщину в белом, с мокрыми, слипшимися волосами, и маленькую девочку, что держала её за руку. Они бродили по берегу в лунные ночи, заманивая путников то детским плачем, то горькими рыданиями матери. И если кому-то было жаль ребёнка и он подходил слишком близко, чтобы предложить помощь, он видел, как обе фигуры разом оборачивались к нему спиной.