Деревенские страшилки Береговки

Улыбка Полудницы

В Береговке, когда солнце в летнюю пору стояло в зените тяжелым раскаленным щитом, знали одно простое правило: в полудень — мертвый час. В это время ни одна живая душа, ни человек, ни зверь, не должна была находиться в поле. Даже самые отчаянные работяги, гнавшиеся за урожаем, с наступлением рокового часа спешно собирали серпы и, не оглядываясь, бежали к деревне, к прохладе изб и тенистых дворов.

Ибо с первым ударом солнца в самую макушку неба на поле выходила Она. Полудница.

Ее не видели в пасмурные дни или в дождь. Ее владениями был зной, марево, струящийся над землей жар. Говорили, что рождалась она из самого зноя, из дрожащего воздуха над раскаленной пашней. Она была стражем границы между явимой жизнью и тем, что скрывается в ослепительном, безжалостном свете.

Внешность ее была обманчива и оттого еще страшнее. То являлась она высокой, худой женщиной в белых, ослепительно чистых одеждах, что слепили глаза. То — безобразной старухой с лицом, почерневшим от загара, и руками, длинными, как грабли, но всегда при ней был серп. Не грубый, рабочий инструмент, а нечто тонкое, изогнутое, сияющее таким же неестественным, холодным блеском, как и ее глаза. И всегда она улыбалась. Широкой, неподвижной улыбкой, в которой не было ни капли радости — лишь леденящая душу насмешка над всем живым.

Однажды молодой парень по имени Ратибор, известный своим буйным нравом и нежеланием слушать «бабьи сказки», решил бросить вызов судьбе. Жатва была в разгаре, дел — невпроворот.

— Чего бояться-то? — усмехался он, когда другие поспешно собирались уходить. — Солнышка? Я остаюсь. Докажу вам, что все это — бредни старух.

Его невеста, Любава, умоляла его не делать этого, сунула в руку оберег — пучок полыни. Ратибор отшвырнул его, назвал Любаву суеверной дурочкой и гордо уперся руками в бока, глядя на пустеющее поле.

С последним ушедшим человеком поле словно вымерло. Наступила тишина, но не благодатная, а гнетущая. Исчез стрекот кузнечиков, умолкли птицы. Воздух застыл, густой и обжигающий. Солнце палило немилосердно, и от раскаленной земли шел волнами зной, искажая очертания дальних деревьев.

Ратибору стало не по себе, но отступать было поздно. Он взял серп и с яростью принялся жать рожь, пытаясь загнать внутрь подступающий страх. Снопы падали под его ударами.

Вдруг он почувствовал на себе взгляд. Тяжелый, пристальный, колющий. Он обернулся.

На краю поля, в самом центре марева, стояла Она. Высокая и прямая, в сияющей белой робе, с лицом, скрытым в тени волос, отчего та самая улыбка казалась еще шире и страшнее. В руке ее поблескивал серп.

Ратибору стало жутко, но он, стиснув зубы, крикнул:

— Уходи! Нечего тебе тут делать! Я не боюсь тебя!

Фигура не ответила. Она просто сделала шаг вперед. И еще один. Она не шла, а словно скользила над землей, не поднимая пыли.

Парень бросил серп и побежал. Бежал он что есть мочи к деревне, до которой было еще добрых полверсты. Он слышал за спиной лишь легкий, едва уловимый шелест, будто кто-то проводил пальцами по сухим колосьям. Он не осмеливался оглянуться.

Сердце его колотилось, готовое выпрыгнуть из груди. Ноги стали ватными. Солнце жгло макушку, в голове застучал тяжелый молот. Он уже видел крайние избы, вот-вот…

И вдруг он споткнулся. Споткнулся о собственные ноги, о камень, о невидимую преграду — он и сам не понял. Он грохнулся на землю, и мир померк.

Очнулся он от тихого, настойчивого голоса.

— Встань, работник. Почему не трудишься? Солнце в зените, день в разгаре.

Над ним склонилось лицо. Женское, казалось бы, красивое, но слишком белое, слишком гладкое, как у куклы. И на этом лице — та самая, застывшая улыбка. А глаза… глаза были цвета перезрелой ржи, бездонные и пустые.

— Встань, — повторила Полудница, и ее голос был похож на шелест сухих стеблей.

Ратибор попытался вскочить, отползти, но тело его не слушалось. Он был парализован, мог лишь смотреть в эти бездушные глаза.

Она медленно провела холодным, как лед, пальцем по его вспотевшему лбу.

— Жарко? — спросила она с притворной лаской в голосе. — Хочешь, я дам тебе прохладу?

Она подняла свой серп. Он блеснул на солнце ослепительной вспышкой, но не обрушился на него. Вместо этого она просто провела им по воздуху над его головой.

И жар сменился леденящим холодом. Ратибор почувствовал, как из него вытягивают все мысли, все воспоминания, все чувства. Страх, любовь к невесте, гнев, радость — все это утекало, как вода в песок. В голове оставался лишь ослепительный, белый, оглушительный свет. И её улыбка.

Он видел, как Полудница наклонилась еще ниже, ее губы прошептали прямо в его ухо:

— Теперь ты мой. Солнечный человек. Будешь всегда со мной. Здесь.

Она выпрямилась и исчезла, растворилась в мареве.

Любава с подругами нашла его ближе к вечеру. Он сидел на меже, прямо на земле, и смотрел на заходящее солнце, не мигая. На лице его застыла та самая широкая, неестественная, идиотская улыбка. Улыбка Полудницы.

Он был жив. Он дышал, но в его глазах не было ни капли разума. Он не узнавал никого, не говорил, не реагировал на боль или холод. Он лишь изредка, беззвучно шевелил губами, словно что-то жуя, и пальцами его правой руки совершал одно и то же движение — сжимал и разжимал, будто держал невидимый серп.

Его привели в деревню, но через день он исчез. Нашли его снова на том же месте. Он сидел в той же позе и с той же улыбкой смотрел на солнце. Его снова забрали, заперев в амбаре. Но он снова исчез, будто просочившись сквозь стены.

С тех пор в Береговке появился еще один призрак. В самые жаркие дни, когда солнце стоит в зените, на краю поля можно увидеть не только белоснежную фигуру с серпом. Рядом с ней, словно тень, бродит другой силуэт — молодого парня. Он молча следует за ней по пятам, с пустой улыбкой на лице и сжимая в руке призрачный серп, без устали кося невидимую, вечную рожь.

И если какой-нибудь заблудший путник или слишком заигравшийся ребенок задержится в поле в полдень, он может услышать не один, а два шепота: женский, сухой как шелест соломы, и мужской, пустой и безжизненный, в унисон произносящие одно и то же: