Деревенские страшилки Береговки

Голос Чащи

В Береговке знали: лес — не просто скопление деревьев. Это живое, дышащее существо, старее любого деда, и у него есть Хозяин — Леший. И если Полевик требовал жертв, а Водяной топил, то Леший был иным. Он не убивал, он забирал. Забирал суть человека, его память, его душу, оставляя лишь пустую оболочку, чтобы бродила она меж сосен и елей, шепча его волю.

Смерть в деревне была делом обычным, но горе вдовы по имени Велена было столь велико, что переходило все границы. Она не плакала. Она выла по ночам, как волчица, потерявшая волчонка. Она перестала есть, почти не пила, дни напролёт проводя у окна и глядя в сторону леса, где её муж-дровосек сложил буйную голову — подрезанное им же дерево придавило насмерть.

Её жалость быстро сменилась страхом. От неё стало пахнуть сыростью и хвоей. В избе сами по себе начали скрипеть половицы, словно по ним кто-то невидимый ходил тяжёлой поступью. А по ночам Велена начала говорить во сне.

— Ску-у-учно ему одному-о-о, — шептали её губы, в то время как сама она спала. — Зовёт он меня. В гости. Во мхи глубокие. В тишь лесную.

Подруги шептали, что это Леший тоскует по новой жене, а горе вдовы — лучшая приманка. Они уговаривали её сходить к знахарке, принести требы, замолить беду, но Велена была глуха к уговорам. Её горе стало чёрной дырой, которая засасывала всё, кроме одного — зова из леса.

Однажды утром её не нашли в избе. Дверь была распахнута, а на пороге лежала ветка сосны, свежая, со смолой, будто её только что сломили.

Бросились искать. Следы её маленьких, лёгких башмачков вели прямиком к чаще. Но на самой опушке они обрывались. Словно её подняли и унесли.

Прошло три дня. Велена вернулась. Сама. Она вышла из леса босая, в изодранном в клочья сарафане. Волосы её были заплетены не в косу, а в странные, тугие жгуты, перевитые кореньями и сухим мхом. Лицо осунулось, почернело, а в глазах стояло странное выражение — не безумие, а пустота, от которой кровь стыла в жилах.

Она молча прошла в свою избу, ни на кого не глядя. Казалось, всё кончилось. Но нет, всё только начиналось.

С той поры по ночам из избы Велены доносилось пение. Не человеческое, а похожее на завывание ветра в ветвях, на скрип столетних сосен. Она перестала есть человеческую пищу, лишь собирала грибы да ягоды в лесу, и всегда одна, всегда уходя так далеко, что никто не решался следовать за ней.

А потом начали пропадать люди. Сперва мальчишка-пастушок, заснувший на опушке. Потом старик-бортник, пошедший за диким мёдом.

Пастушка нашли сидящим на замшелом валуне. Он смотрел перед собой стеклянными глазами и безостановочно тёр ладонь о ладонь, словно пытаясь добыть огонь. На вопросы не отвечал. Лишь изредка его губы шептали: «Он великий… Он деревья качает…» Его забрали в деревню, но на следующее утро он исчез, и больше его никто не видел.

Бортника нашли висящим на суку вниз головой, как подвешенная медвежья лапа для просушки. Он был жив. Он раскачивался и тихо смеялся тем же самым сиплым, безрадостным смехом, что слышали из уст спящей Велены. Когда его попытались снять, лес вокруг вдруг застонал, завыл, заскрипел стволами, и на людей с ветвей посыпались шишки и сучья, будто сама чаща защищала свою добычу. Его бросили.

Велена же становилась всё страннее. Кожа её огрубела, покрывалась словно коркой. Ногти почернели и закрутились, как когти старой птицы. Она всё реже бывала в деревне, всё чаще пропадая в чаще. И от неё всегда пахло прелыми листьями, хвоей и чем-то звериным.

Однажды смельчак, молодой охотник, решил проследить за ней. Он видел, как она вошла в самую глухомань, где деревья смыкались в непроглядную стену. Он, крадучись, последовал за ней.

Он шёл за ней долго, пока не вышел на поляну. В центре её рос дуб-исполин, чёрный, скрюченный, будто переживший тысячу бурь. И у подножия этого дуба сидел Он.

Его рост был с самую высокую сосну. Тело его было сложено из живых корней, покрытых мхом и лишайником. Вместо волос — спутанные ветви с побуревшей хвоей. Глаза — два угля, тлеющих в глубоких глазницах. Это был Леший. Не дух, не призрак, а сама плоть леса, его древняя, бездушная воля.

Велена подошла к нему и склонила голову, как преданная собака. Леший протянул руку — сучковатую, длинную — и положил её ей на голову. И из груди его вырвался звук, похожий на гул земли перед обвалом.

Охотник, затаившийся в кустах, понял всё. Леший не просто украл вдову. Он сделал её своей. Своей певуньей, своей приманкой, своей парой. Её горе, чёрное и всепоглощающее, стало мостом, по которому власть Лешего перешагнула из чащи в саму деревню. Она была его проводником, его голосом.

И тогда Леший повернул свою голову в сторону охотника, будто почувствовал его. Угли-глаза тлели ярче.

— Иди, — прошептала вдруг Велена своим новым, скрипучим голосом, не оборачиваясь. — Иди и скажи им, что лес голоден, что ему скучно, что он ждёт новых гостей. Особенно тех, у кого на сердце тяжело, им тут всегда рады.

Охотник бежал, не помня себя, сдирая кожу о ветки, не чувствуя боли. Он принёс эту весть в деревню.

С тех пор в Береговке перестали громко горевать. Слёзы лили в подушки, в подол одежды. Потому что знали: одно неверное слово, один крик отчаяния, услышанный лесом, и к тебе в окно может постучаться твой же покойник. С пустыми глазами, с листьями в волосах и с ладонями, пахнущими сырой землёй. Чтобы увести тебя в глухомань, к подножию чёрного дуба, где вечно скучает его древний, бездушный Хозяин.