Деревенские страшилки Береговки

Тот, кого не приняла земля

В Береговке больше всего боялись не леших или водяных, боялись своих. Боялись тех, кого сама земля отторгала. Заложных покойников.

Так звали умерших неестественной смертью: удавленников, утопленников, самоубийц, колдунов. Их не хоронили на общем кладбище. Им выкапывали яму где-нибудь на задворках, у межи, в сыром овраге или на заброшенной старой дороге, закладывали тело осиновыми кольями и забрасывали землёй, чтобы не вылез. Потому что знали: такой покойник не уйдёт в мир иной. Он будет тлеть в земле, копить злобу на живых и рано или поздно выйдет на поверхность — отмщать за свою неприкаянность.

История эта случилась с косарём по имени Добрыня. Человек он был добрый, но гордый и вспыльчивый. Повздорил он как-то на сходке из-за покоса с соседом, богатеем Гаврилой. Тот его публично осмеял, назвал нищебродом. Добрыня не стерпел. Ночью, не в силах уснуть от унижения, он взял свою косу, отточил её до бритвенной остроты и пошёл к усадьбе обидчика.

Что произошло дальше — никто не видел, но утром Добрыню нашли в его же собственной избе. Он висел на толстой верёвке, привязанной к матице — центральной балке. Под ногами у него валялась опрокинутая скамья. Всё было ясно — позор оказался сильнее его. Самоубийца.

В деревне похватали обереги и зашептались. Тело висело три дня, пока старейшины решали, что делать. Хоронить на кладбище? Осквернить священную землю? Ни в коем случае.

Решили по-старому. В глухую полночь четверо мужиков, выпив для храбрости, сняли почерневшее тело и, не глядя ему в лицо, понесли за околицу. Вырыли неглубокую яму на старом, заброшенном пути к болоту. Бросили туда Добрыню лицом вниз, вбили ему между лопаток осиновый кол, прочитали шёпотом какую-то забытый заговор и быстро закидали землёй. Притоптали ногами и ушли не оглядываясь.

Наступила тишина, но ненадолго.

Через три дня у богатея Гаврилы, того самого, из-за которого всё и вышло, сдохла вся скотина. Не заболела, а именно сдохла — за одну ночь. Животные лежали с выпученными глазами, с посиневшими языками, будто их кто-то передушил.

Ещё через день на меже, где закопали Добрыню, нашли мёртвым пастушка. Мальчик был мёртв, а на его лице застыла гримаса такого недетского ужаса, что смотреть было невозможно. В одной руке он сжимал пучок вырванной с корнем травы.

Деревня замерла в страхе. По ночам теперь было не уснуть. Со стороны болота стал доноситься странный звук — глухой стук, будто кто-то долбил в мокрую землю. Такой же стук раздавался и в опустевшей избе Добрыни — по ночам он доносился из-под половиц, из-под самого порога.

А потом его увидели.

Первой была старая солдатка Фёкла. Она возвращалась поздно от родни и, проходя старым путём, увидела на меже фигуру. Сидит человек на корточках, спиной к дороге, и что-то роет в земле. «Добрыня? — ошалело подумала она. — Жив?» Фигура обернулась. Это было лицо Добрыни, но будто слеплённое из глины и земли. Изо рта и ноздрёй сыпалась чёрная почва, глаза были белёсыми, мутными, как у мёртвой рыбы. А пальцы, до косточек стёртые о землю, были окровавлены. Он что-то искал.

Фёкла отшатнулась и побежала, а сзади донёсся тихий, хриплый, налитый землёй голос:

— Мо-я… зем-ля… холод-но… Най-ду…

На следующую ночь пропал Гаврила-богатей. Его нашли на рассвете на том самом месте, где закопали Добрыню. Он был мёртв, но не просто мёртв. Он был… уложен. Аккуратно, по всем правилам, сложен в свежевырытой могиле, руки крестом на груди. Только лицо его было искажено предсмертным ужасом, а рот и глаза были набиты плотно утрамбованной, влажной землёй. Рядом с могилой, на краю ямы, сидел он. Заложный покойник — Добрыня.

Он почти не изменился. Только кожа его была землисто-серой, влажной, а одежда пропиталась грязью и тленом. Он сидел и смотрел белёсыми глазами на свою работу. В его спине по-прежнему торчал осиновый кол, но он уже почти вырвал его, расшатав — половина длины была уже снаружи.

Увидев мужиков, он медленно, с хрустом повернул голову. Из его рта посыпалась земля.

— Помогите… — прохрипел он. — Выньте… кол… Холодно… одиноко…

Но в голосе его не было мольбы. Была лишь холодная, бездонная злоба и обещание мести.

Кто-то из мужиков, обезумев от страха, бросил в него заступ. Лопата со звоном ударила о грудь покойника, но он даже не дрогнул. Он лишь медленно поднялся. Осиновый кол торчал из его спины, как жуткое знамя.

— Ваша… очередь… — простонал он. — Всё… ляжете… ко мне… В холод… в темноту…

Он не пошёл на них. Он просто пятясь, как краб, медленно отступил в сторону болота и растворился в утреннем тумане.

С тех пор там не стало покоя. Каждую ночь у околицы стоит тихая, покрытая грязью фигура с торчащим из спины колом. Он не делает ни шагу вперёд. Он просто ждёт. Смотрит своими белёсыми глазами на огни деревни.

Он ждёт, когда горе, отчаяние или грех приведут к нему нового жильца. Нового заложного покойника, чтобы было с кем делить холод сырой земли и вечную, ненавидящую живое, тоску.

И все в деревне знают — он никуда не уйдёт. Он будет ждать. Год, десять, пятьдесят лет. Потому что он уже не человек. Он — предупреждение. Он — напоминание. Он — дыра в мир мёртвых, которую нельзя закрыть. И его тихий, надсадный хрип доносится с межи каждую ночь:

— Хо-ло-дно… Од-но-о…