Деревенские страшилки Береговки

Мёртвая невеста

В Береговке свадьбы играли тихо. Не от скупости, а от страха. Слишком уж много женихов и невест уносила к себе река Ниточка, слишком много молодых пар уходило в Дедов лес за грибами да ягодами и не возвращалось. Старики шептались, что лесным и речным духам не по нутру людское счастье, что они ревнивы и жаждут его для себя. Поэтому перед венцом невесту обязательно обводили трижды вокруг старой берёзы у околицы, чтобы сбить с толку нечисть, а жених должен был всю ночь просидеть на пороге дома с топором на коленях, отгоняя дурные взгляды.

Но на этот раз всё было иначе. Смерть пришла не из леса и не из реки. Она пришла изнутри.

Невеста, красавица Злата, дочь местного гончара, занедужила накануне свадьбы. Сначала просто кашлянула за прялкой, потом слегла с жаром, а к утру её не стало. Бабка-повитуха, осмотрев тело, лишь покачала головой: «Болезнь алая, лепестковая». Так называли скоротечную чахотку, что косила молодых и здоровых, будто сорную траву.

Жених, молодой пастух Ратмир, был разбит. Он не плакал, не рыдал, он сидел на пороге своего куреня, сжимая в руках вырезанную из дуба птицу счастья – подарок для Златы, – и смотрел в пустоту. Его глаза были сухими и пустыми, как два выгоревших угля.

Хоронили Злату быстро, как того требовал обычай. Одели в лучшее платье, подвенечный венок из васильков и ромашек возложили на грудь, сложили руки на животе, будто она просто спит. Ратмир не смотрел в гроб. Он не мог вынести вида её воскового лица, её неподвижных, сложенных рук. Он стоял поодаль, сжав кулаки, и вся его душа кричала от несправедливости.

Ночью, после похорон, он пришёл на кладбище. Несмотря на все запреты, несмотря на то, что мертвых тревожить – худшая из примет. Он принёс с собой ту самую дубовую птицу и горсть лесных орехов, которые Злата так любила.

Луна освещала свежий холмик земли. Было тихо и пусто. Ратмир упал на колени перед могилой, и наконец слёзы хлынули из него – беззвучные, горькие.

– Вернись… – прошептал он, царапая землю ногтями. – Вернись ко мне, ласточка моя… Не могу я без тебя…

Он не ожидал ответа. Он изливал свою боль в холодную, равнодушную землю, но ответ пришёл.

Сначала ему показалось, что это ветер зашелестел листьями на ближайшей ольхе. Потом он различил шорох – не снаружи, а из-под земли. Тонкий, едва слышный, словно кто-то скребётся изнутри гроба.

Ратмир замер, затаив дыхание. Сердце бешено заколотилось в груди.

Шорох повторился, теперь явственнее. И к нему присоединился голос. Тихий, приглушённый землёй, но абсолютно узнаваемый. Голос Златы.

– Рати… милый… Ты здесь?

– Злата? – ахнул он, не веря своим ушам. – Это… ты?

– Я, – послышалось из-под земли. Голос звучал устало, но без боли. – Мне так холодно, Рати… И так темно… Ты обещал быть рядом… Обещал согревать…

– Я здесь! Я с тобой! – закричал он, припав к могиле ухом.

– Земля тяжёлая… Не могу выбраться… Помоги мне, любимый… Откопай меня…

Разум Ратмира кричал, что это невозможно, что мёртвые не возвращаются. Что это проделки лешего или кикиморы болотной, что это морок. Но сердце, разорванное горем, услышало только одно – её голос. Его Злата звала. Она была жива там, в темноте и холоде!

Он, не раздумывая, начал копать. Грунт был мягким, податливым. Он рвал его руками, отбрасывая прочь комья земли, не чувствуя боли в содранных в кровь пальцах. Он должен был спасти её. Должен был вытащить из этой чёрной могилы.

Вскоре его руки наткнулись на дерево. Гроб. Он стал раскапывать его быстрее, с животной яростью. Наконец, крышка гроба открылась его взору. Луна освещала её, и Ратмир увидел, что гвозди, вбитые плотником, были частично выдернуты. Будто кто-то пытался открыть его изнутри.

С трясущимися руками он откинул крышку.

В гробу лежала Злата. Такая же прекрасная, как и при жизни. Её кожа была бледной, но не синей, губы – припухшими, будто после поцелуя. Только глаза были закрыты. Она казалась спящей.

– Злата? – осторожно позвал Ратмир, касаясь её щеки.

Кожа была холодной, как мрамор, но не окоченевшей.

Вдруг её грудь приподнялась в тихом вздохе. Веки дрогнули и медленно открылись. Глаза были такими же, как и прежде, – васильковыми, ясными. Но в их глубине таилась странная, неподвижная гладь, словно лёд на лесном озере.

– Рати… – прошептала она, и её губы тронула слабая улыбка. – Ты пришёл… Я знала, что ты придёшь.

Он зарыдал от счастья, обнимая её, поднимая из гроба. Она была лёгкой, невесомой. От неё пахло сырой землёй, мхом и чем-то ещё – сладковатым, приторным, напоминающим запах увядающих лилий.

– Я отведу тебя к бабке-повитухе, – бормотал он, закутывая её в свой плащ. – Она вылечит тебя, отпоит травами…

– Нет, – её голос был твёрдым. – Никто не должен знать. Они не поймут. Отнеси меня в нашу лесную избушку. Туда, где мы хотели устроить первую брачную ночь. Там я приду в себя.

Лесная избушка, действительно, была их тайным местом. Небольшой, полуразвалившийся сруб на опушке, где они иногда укрывались от дождя или просто мечтали о будущем.

Ратмир, неся свою ношу, почти бежал по лесной тропе. Он не чувствовал её веса, не чувствовал усталости. В его груди пела одна-единственная мысль: она жива. Она вернулась.

В избушке он разжёг костёр, уложил Злату на постель из сосновых ветвей и сена, укрыл её всеми имеющимися одеялами. Она лежала с закрытыми глазами, и лишь её грудь тихо вздымалась. Казалось, она спит.

Ратмир сидел рядом, не сводя с неё глаз, боясь, что всё это сон.

Под утро она открыла глаза.

– Я голодна, Рати.

Обрадованный, он вытащил из котомки краюху хлеба, кусок сала, те самые орехи, но Злата покачала головой.

– Не это… Мне нужно… мясо. Свежее. Тёплое.

Ратмир, не задавая лишних вопросов, схватил лук и вышел в лес. Охота была удачной – он быстро подстрелил зайца. Вернувшись, он разделал тушку и подал ей ещё тёплое, окровавленное мясо.

Злата съела его с жадностью, которой он в ней никогда не видел. Кровь замарала её подбородок и пальцы, но она, казалось, не замечала этого. После еды цвет вернулся к её щекам, она стала говорить оживлённее, почти как прежде. Почти. Её смех был чуть тише, движения – чуть плавнее, а взгляд иногда надолго останавливался на одной точке, уходя в себя.