Деревенские страшилки Береговки

Молчаливый Кузнец

В Береговке, что притулилась на краю света, где река Ниточка цепляется за каменистые берега, а Дедов лес встаёт тёмной, неприступной стеной, боялись тихих ночей. Ибо в тишину приходили Они. Стриги.

Говорили, что когда-то они были людьми. Колдунами, передавшими свои души тёмным силам, или просто великими грешниками, которых сама земля отвергла, но теперь они были чем-то иным. Существами, что носили плащи, сшитые из тысяч вороньих крыльев, и летали по ночам, выискивая тех, кого можно было забрать с собой в небытие. Их не интересовали овцы или куры. Их интересовали души. И самое страшное было то, что стригой мог оказаться кем угодно. Соседом, другом, даже родственником. Днём он ходил среди людей, а ночью надевал свой пернатый плащ и шёл на кровавую жатву.

Молодой кузнец Добрыня, плечистый и весёлый, в эти сказки не верил. Он верил в силу своих рук, в жар горна и в звонкий удар молота по наковальне. Он смеялся над стариками, которые хватались за обереги, заслышав в ночи карканье ворона.

— Страшилки для малых детей, — говорил он своей невесте, Ярине, самой лучшей пряхе в округе. — Чтобы по ночам не шлялись где не надо.

Ярина лишь качала головой, её тонкие пальцы не останавливали работу.

— Не гневи силы, Добрыня. Не всё в этом мире куётся железом.

Однажды поздним вечером Добрыня возвращался из соседнего селения, куда возил чинить плуг тамошнему старосте. Дорога шла краем Дедова леса. Ночь была на удивление тихой и тёмной. Ни луны, ни звёзд. Только кромешная мгла да редкие огоньки светляков в придорожной траве.

Вдруг его лошадь, обычно спокойная и покладистая, встала как вкопанная, зафыркала и забилась назад. Уши её прижались к голове, глаза закатились от белого ужаса.

— Ну же, Вихрь, что ты? — Добрыня натянул поводья, пытаясь сдвинуть животное с места.

И тогда он услышал. Сначала тихий шелест, похожий на то, как ветер играет сухими листьями. Но ветра не было. Шелест становился громче, превращаясь в отчётливый, мерзкий звук — хлопанье тысяч маленьких крыльев.

Из тёмного проёма между двумя вековыми елями на дорогу вышла Фигура. Высокая, худая, закутанная в длинный, развевающийся плащ. Плащ был чёрным, но не тканевым. Он был сшит из настоящих, лоснящихся в темноте вороньих крыльев. Каждое перо будто жило своей жизнью, шевелясь по-своему. Лица под капюшоном видно не было, лишь два бледных огонька, тлеющих в глубине.

Стригой.

Лошадь Добрыни взвилась на дыбы с пронзительным ржанием и, вырвав поводья, помчалась прочь, оставив хозяина один на один с кошмаром.

Добрыня окаменел. Ледяной ужас сковал его ноги. Все сказки, все страшилки, в которые он не верил, разом стали жуткой реальностью.

Существо не двигалось. Оно просто стояло и смотрело на него своими бездонными глазами. Потом медленно, почти невесомо, поплыло вперёд.

Инстинкт самосохранения пересилил паралич. Добрыня рванул с места, побежал прочь от дороги, вглубь леса. Он бежал, не разбирая пути, спотыкаясь о корни, хватаясь за стволы деревьев. За спиной он слышал тот самый шелестящий, скрипучий звук. Стригой не бежал. Он летел прямо над землёй, не торопясь, словно давая жертве набегаться.

Сердце Добрыни готово было выпрыгнуть из груди, ноги подкашивались. Он понимал, что так далеко не уйдёт. Впереди мелькнул просвет — маленькая, заброшенная охотничья избушка. Последний шанс!

Он влетел внутрь, захлопнул дверь и прислонил к ней тяжёлый деревянный засов. Избушка была старой, стены прогнили, но дверь ещё держалась.

Снаружи послышался мягкий шорох. Стригой приземлился у порога. Добрыня, задыхаясь, прильнул к щели в стене.

Существо стояло неподвижно. Потом медленно подняло руку в перчатке из той же вороньей кожи и постучало в дверь. Не кулаком, а костяшками пальцев. Звук был сухим, чётким, как стук клюва по дереву.

— Открой… — прошелестел голос. Он был безжизненным, лишённым всяких эмоций, словно скрип несмазанной телеги. — Открой… Добрыня…

Оно знало его имя. От этого стало ещё страшнее.

— Уходи! — крикнул Добрыня, сжимая в потных ладонях найденный в углу ржавый охотничий нож. — Уходи, нечисть!

— Не могу… — послышалось в ответ. — Твой страх… такой сладкий… такой… дикий… Он зовёт меня…

Дверь дрогнула от первого удара. Не сильного, но невероятно мощного. Доски затрещали. Засов прогнулся.

— Я не пришёл забрать тебя… — шелестел голос снаружи. — Я пришёл… предложить выбор…

Второй удар. Дверь треснула пополам. В проёме, заливаемом тьмой, вырисовывалась высокая, узкая фигура в развевающемся плаще.

— Выбор? — выдохнул Добрыня, отступая вглубь избушки.

— Всегда есть выбор… — существо шагнуло внутрь. От него пахло пылью, старой кровью и прелыми перьями. — Умереть… или стать как я… Носить Плащ… Летать в ночи…

Добрыня сжал нож. Мысль о таком бессмертии вызывала у него рвотный спазм.

— Я никогда не стану тобой!

— Все так говорят… сначала… — стригой сделал шаг вперёд. Его плащ распахнулся, и Добрыня увидел, что под ним ничего нет. Только пустота и бледное сияние. — Но страх смерти… он меняет решения…

Оно ринулось вперёд. Не для атаки, а чтобы обвить его своим плащом. Тысячи перьев зашелестели, они тянулись к нему, словно щупальца.

Добрыня закричал и ударил. Ржавое лезвие вонзилось в ткань плаща. Раздался визг, похожий на крик раненой птицы. Из разреза брызнула чёрная, липкая жидкость. Стригой отшатнулся, и в его безликом шипении впервые послышалась боль.

— Железо… — просипело оно. — Старое железо… Ненавижу его…

Это была его слабость! Добрыня, ободрённый, снова замахнулся. Ведь он был кузнецом, он знал силу металла.

Завязалась короткая, яростная схватка. Добрыня рубил и колол, отбрасывая тварь, которая шипела и отступала под ударами холодного железа, но силы были неравны. Один из ударов пернатых «рук» плаща задел Добрыню по плечу, и он почувствовал, как холод проникает глубоко внутрь, парализуя мышцы. Он упал на колени, роняя нож.