Деревенские страшилки Береговки

Легенда о Старостихе

В Береговке легенды были не сказками для убаюкивания детей, а суровой правдой жизни. Их не рассказывали у костра для потехи. Их шептали по углам, с опаской поглядывая на темнеющую за околицей чащобу. И самой страшной из них была легенда о Старостихе.

Говорили, что когда-то, во времена давно забытые, жила в Береговке женщина по имени Мавра. Была она не красавицей, но статностью и умом боги одарили сполна. Мужа своего, главу деревни, она в руках держала твердо, а после того как его кабан затоптал на охоте, сама встала у руля. И повела она Береговку к процветанию. Мужики ее побаивались, бабы — завидовали черной завистью, но слушались беспрекословно. А все потому, что Мавра знала то, что было сокрыто от других. Ходила она к древнему дубу на болотной кочке, где жил дух-покровитель тех мест — старый, мудрый и жуткий Лесовик. И тот шептал ей советы: где лучше сеять, когда на рыбалку идти, какую девицу замуж за купца соседнего отдать, чтобы торговлю наладить.

Но всему есть цена и за совет духа надо было платить. Сначала — медом да зерном, потом — кровью петуха, а потом… потом Лесовик потребовал плату посерьезнее. Раз в десять лет деревня должна была отдавать ему то, что дороже всего. Самый светлый и радостный душой плод свой. Юную девицу, чей смех звенел звонче всех, а сердце билось горячее.

Мавра, что к тому времени уже прозвалась Старостихой, согласилась. Ради власти. Ради порядка. Ради того, чтобы Береговка жила сытно, пока окрестные деревни вымирали от голода и мора. Она сама выбирала жертву, сама уводила ее в канун летнего солнцестояния на ту самую кочку к дубу. А наутро девицу находили у ручья. Живую, невредимую, но… пустую. Глаза — как стеклянные, душа — будто вынута. Она не помнила ничего, не говорила, лишь тихо угасала за несколько дней, словно свеча без кислорода. И деревня, сжавшись от ужаса и благодарности, молча хоронила ее, шепча благодарности Старостихе за еще десять лет процветания.

Так и жили. Циклом. Десять лет — покой и достаток. Один день — бездонный ужас. Сама Мавра давно отошла в мир иной, но дело ее жило. Место Старостихи — старшей женщины в роду, ведущей дела с Лесовиком, — передавалось от матери к дочери и нынешняя Старостиха, Агафья, была прямой наследницей той самой Мавры. Женщина суровая, с лицом, вырезанным из мореного дуба, и глазами, холодными, как зимнее небо.

Подходил к концу очередной десятилетний цикл. В деревне царило напряженное молчание. Все знали, что грядет Выбор. И все с ужасом ждали, чья дочь окажется самой светлой, самой жизнерадостной в этом году.

А самой беззаботной и звонкой была Василиса. Сирота, воспитанная всей деревней. Песни ее слышались от зари до зари, а смех заставлял улыбаться даже угрюмого кузнеца. Ее любили все. И все молча молились своим темным богам, чтобы Выбор пал на кого-то другого.

Главным же смотрителем за порядком в деревне был Ратмир, молодой, но уже уважаемый воин. Он отвечал за охоту, оборону от дикого зверя и лихих людей. Он вырос на страшных сказках о Старостихе и Лесовике, но всегда считал их пережитком темного прошлого. Он видел, как после каждой жертвы деревня на год погружалась в траур, как люди начинали бояться радоваться своим детям. И в его сердце зрело жгучее, опасное неверие. Он любил Василису тихо, тайно, но страстно. И мысль о том, что ее могут выбрать, сводила его с ума.

В канун солнцестояния на сходе у колодца Агафья, как и положено, вышла вперед. Народ замер.

— Пришла пора, — голос ее скрипел, как снег под полозом. — Дух леса ждет свою дань. Он прислал знамение. Нам отдать надо… Василису.

Толпа ахнула. Ратмир, стоявший в первых рядах, сжал рукоять ножа так, что костяная накладка треснула.

— Нет! — вырвалось у него. — Этому конец! Никакого духа нет! Это ты, старая карга, решила, кого нам хоронить!

Агафья медленно повернула к нему свое лицо.

— Ты сомневаешься в воле Лесовика, дитя? — в ее голосе послышался сладковатый, шипящий оттенок. — Ты видел наши полные амбары? Ты ел дичь, что сама идет в руки? Ты пил мед, что не кончается? Это все — его воля. Его милость, оплаченная ценой.

— Ценой наших детей! — взревел Ратмир. — Я не допущу! Завтра я сам пойду на ту кочку. Посмотрю в глаза этому вашему «духу»!

Агафья усмехнулась — сухим, шелестящим смехом.

— Иди. Посмотри, но помни: кто духу дань не заплатит, тот сам станет данью. Вместе со всей деревней.

Ночью Ратмир не сомкнул глаз. Он точил меч, вкладывая в каждое движение всю свою ярость и отчаяние. Он был воином, а не суеверным подростком. Он верил в то, что можно потрогать, в то, что можно убить сталью.

На рассвете он увидел, как Агафья, ведя за руку бледную, безмолвную Василису, двинулась в сторону болот. Он, не скрываясь, пошел за ними. Вслед за ним потянулись и другие жители — кто из страха, кто из любопытства, кто с тайной надеждой, что Ратмир прав.

Шли долго. Болото чавкало под ногами, цеплялось за одежду черными корягами, дышало затхлым, сладковатым перегаром гниения. Наконец, они вышли на небольшой, поросший мхом и багряными ягодами пятачок твердой земли. Посреди него возвышался тот самый дуб — древний, скрюченный, с корой, напоминающей лица страждущих. Ветви его, как костлявые пальцы, сомкнулись над поляной, создавая мрачный шатер.

Агафья толкнула Василису к центру поляны и отступила к краю. Девушка стояла, безучастная, глядя в пустоту.

— Ну что, дух! — крикнул Ратмир, выходя на открытое пространство и обнажая меч. — Явись! Покажись! Или ты только на беззащитных девиц охотишься?

Тишина стала еще гуще. Давление воздуха возросло, уши заложило. Птицы замолкли разом. И тогда из-за дуба послышалось шуршание. Не громкое, но такое, от которого кровь стыла в жилах. Это был звук множества ног, движущихся в унисон.

И оно показалось.

Это не был человек, не был зверь. Это было нечто, словно слепленное из всего, что есть в лесу: из гниющих веток, из спутанной шерсти заблудившихся и сгинувших животных, из влажного мха и грибов-поганок. Тело его было длинным, гибким. Оно струилось по земле, как змея, но у него были десятки острых, тонких, как у паука, ног, которые отстукивали по корням мерзкую дробь. Лица не было. Была только вмятина в передней части тела, усеянная десятками бледных, слепых, светящихся глаз.