Деревенские страшилки Береговки

Слёзы Берегинь

И в Береговке было время, когда девушка была не душой, а товаром. И цена ее измерялась не в красоте или уме, а в количестве коров, мешков зерна и длины холщовых полотен, которые ее семья могла выручить за нее. Для Майи, сироты, воспитанной суровой теткой, цена оказалась невысокой. Ее продали.

Покупателем был Богдан, богатый скототорговец из соседнего селения, вдвое старше ее отца, бывшего в могиле. Богдан пах луком, старым салом и чем-то кислым, а его пальцы, похожие на жирных червей, уже мысленно обшаривали ее тело, пока он торговался с теткой. Свадьбу назначили на следующую за Купальской ночь, чтобы новая жена освятила его богатство своим телом под первым летним солнцем.

Майя не плакала. Слезы высыхали, не успев скатиться, выжженные безжалостным жаром отчаяния. Она смотрела на тетку, подсчитывающую выкуп, и видела не родную кровь, а сторожа у своей клетки. Она смотрела на Богдана и видела не мужа, а могильщика, уже заготовившего для нее яму из перины и дорогих убрусов.

В ночь перед свадьбой, когда в деревне уже начинали складывать костры для праздника, Майя сделала то, что делали отчаявшиеся девушки во всех легендах, которые она слышала с детства. Она побежала. Не в другую деревню, не в лес — ее бы там быстро нашли. Она побежала к реке, к Берегиням.

Эти духи-покровительницы, прекрасные и грозные, по преданию, жили в глубоких омутах Ниточки. Они могли подарить удачу рыбаку, навести порчу на обидчика, а изредка — взять к себе девушку, чье сердце было разбито миром людей. Говорили, они ткали из слез несчастных невестец серебряные нити для своих волшебных покровов.

Майя, спотыкаясь о корни, в слезах и в грязи, подбежала к обрывистому берегу, где вода чернела, как деготь, и крутилась воронками. Она упала на колени, сжимая в руках свой самый ценный клад — медный амулет в виде уточки, оставшийся от матери.

— Берегинюшки-сестрицы! — ее голос сорвался на шепот, полный слез и ужаса. — Услышьте меня! Не дайте ему меня забрать! Уведите меня к себе, или помогите, или… или превратите в тростник, в рыбу, в речной камень! Только не отдавайте ему!

Вода заклубилась из глубины поднялись пузыри, и на поверхность выплыла большая кувшинка, белая, как лунный свет. Она казалась неестественно яркой в предрассветной тьме. Майя, затаив дыхание, протянула руку и коснулась ее бархатистого лепестка.

Тихий, как шелест камыша, голос прозвучал у нее в голове. Он был множественным, словно ее окружал хор из тысяч шепчущих существ.

— Дитя страдающее… Жертва горькая… Мы слышим. Мы видим. Твоя боль сладка… Твоя ненависть чиста. Мы поможем. Возьми наш дар. Испей из чаши, что мы тебе подаем. И сила реки, и гнев наш будет твоим. Он не коснется тебя. Никто не коснется тебя без твоей воли.

Вода у ног Майи вдруг отступила, обнажив илистое дно. Посреди грязи лежала раковина невиданной красоты, перламутровая, переливающаяся всеми цветами радуги. Внутри нее колыхалась темная, почти черная жижа.

Рука Майи дрожала. Легенды предупреждали: дар духов коварен. Но что ей было терять? Рабство у Богдана? Смерть казалась милосерднее.

Она подняла раковину, поднесла к губам и сделала глоток. Вкус был странным — холодной ключевой воды, смешанной с горечью полыни и сладковатым медным привкусом… крови.

Эффект был мгновенным. Холод разлился по жилам, смывая усталость и страх. Ее зрение стало зверино острым, она могла разглядеть каждую рыбку в темной воде. А в ушах зазвучал гул — гул самой реки, шепот ив на берегу, топот ног в далекой деревне. Она чувствовала Ниточку, как продолжение своего тела.

Когда на рассвете ее нашли односельчане во главе с взбешенным Богданом, Майя не побежала. Она стояла у кромки воды, прямая и спокойная. В руке она сжимала свой амулет-уточку.

— А ну, дурная, домой! — проревел Богдан, делая к ней шаг. Его приспешники двинулись за ним.

Майя не сказала ни слова. Она просто взглянула на реку.

И Ниточка ответила. Из воды, с тихим шипением, поднялись длинные, скользкие щупальца из ила и речной тины. Они обвили ноги Богдана и его людей, повалив их на землю. Люди закричали, пытаясь вырваться, но трясина засасывала их по колено.

— Ведьма! Она ведьмой стала! — завопил кто-то.

Богдан, багровый от ярости и страха, выхватил из-за пояса нож.

— Всякая порча железом рубится! — прохрипел он и швырнул его в Майю.

Нож не долетел. Невидимая стена из брызг и пара встала на его пути, и клинок упал в воду с тихим всплеском.

Майя повернулась и медленно пошла прочь, вдоль берега. Никто не посмел ее остановить. Сила, исходившая от нее, была осязаемой и древней.

Она не вернулась в деревню. Она поселилась в старом, полуразрушенном клетне на самом краю Береговки, у самой воды. Сначала ее боялись. Хватались за обереги, когда она проходила, шептали «водяница». Дети бросали в ее сторону камни, но камни никогда не долетали, отскакивая от невидимого барьера и падая в воду.

Но потом случался неурожай, рыба уходила из реки, скот дох, и люди, побежденные голодом и страхом, шли к ней. Несмело, с дарами — яйцами, хлебом, лоскутами.

— Майя… Берегиня… Помоги. Река сохнет. Дети плачут.

Она выходила к ним. Молча брала дары. Молча подходила к реке и протягивала над водой руку и река оживала. На следующий день рыбаки возвращались с уловом, коровы давали молоко, а на полях словно проходил незримый дождь.

Цена за помощь была странной. Она никогда не просила еды или дров. Она просила… истории. Рассказы о несправедливости. О дедах, которые били баб, о мужьях, изменявших женам, о сыновьях, бросивших стариков. Люди, готовые на все ради спасения, выкладывали ей свои самые грязные, потаенные грехи и грехи своих соседей. Она слушала молча, а на ее красивом, холодном лице ничего не менялось. Лишь глаза, ставшие цвета речной глубины, темнели.

А потом в деревне начали происходить странные дела. Мужчина, признавшийся, что поднимает руку на жену, был найден в своем же хлеву с переломанной рукой. Девка, совравшая подруге о своем женихе, онемела на три дня. А богатый вдовец, скупой и жадный, у которого вдруг пропал весь скот, пришел к Майе и, рыдая, признался, что обманул в торговле полдеревни.