Деревенские страшилки Береговки

Чумная невеста

В Береговке запахло смертью. Не привычной, уютной вонью навоза и дымом печей, а сладковато-трупным смрадом, который висел над деревней тяжелым одеялом, не разгоняемый ни ветром, ни дождем. Мор пришел тихо, на пестрых крыльях залетной птицы, что рухнула замертво прямо на центральную улицу. Сначала слегла и за три дня сгорела в жару старая ткачиха Матрена. Потом ее внучка. Потом семья рыбака.

Болезнь была стремительной и беспощадной. Тело покрывалось черными, чумными бубонами, горячка сводила с ума, и к утру от человека оставалось лишь почерневшее, бездыханное чучело. Люди запирались в избах, но болезнь будто просачивалась сквозь щели. Береговка вымирала.

Старейшины, чьи лица стали восковыми масками ужаса, собрались на сходке у колодца. Молитвы и подношения старым богам не помогали. Отчаяние витало в воздухе, гуще чумного смрада.

— Есть… один обряд, — просипел древний старик Евсей, переживший три голодных зимы и два набега кочевников. Его глаза, мутные, как омутная вода, блуждали по испуганным лицам. — Старинный. От моих прадедов. Для времен, когда сама Смерть ходит по земле.

Все замерли, ловя каждое слово.

— Нужна невеста, — голос Евсея стал громче, зловеще. — Не простая. Сирота. Чистая душой и телом. Ее нужно… обручить. Обручить с Мором. Отдать ему. Добровольно. Тогда он насытится ею одной и оставит остальных.

В толпе прошел гул. Искать добровольцев на такое? Это безумие.

— А если нет? — спросил кто-то.

— Тогда умрем все, — просто сказал Евсей. — До последнего младенца.

Взгляд старейшины упал на молодую девушку, стоявшую на окраине толпы. Алену. Сироту, жившую милостью общины, тихую, скромную работницу с большими, как у затравленной ланки, глазами. Она стирала белье больных, выносила горшки — делала самую грязную работу, и до сих пор болезнь ее не коснулась. Чистая.

Алена почувствовала на себе тяжесть этого взгляда и инстинктивно отшатнулась, но руки соседок уже схватили ее, повели к центру круга. Не грубо, но с неумолимой, железной решимостью.

— Дитя, — голос Евсея стал ласковым, ядовитым. — Ты видишь, что творится. Ты одна из немногих, кого язва не тронула. Значит, боги тебя берегут для великой цели. Ты спасешь нас всех.

Алена тряслась, не в силах вымолвить ни слова. Ее молчание приняли за согласие.

Обряд назначили на следующую ночь. Самую темную, безлунную. Алену отвели в пустую, вымершую избу на отшибе, вымыли в ледяной воде, облачили в подвенечный саван, сотканный из самой грубой ткани, и накрыли фатой из черного тлена. Ей вручили свечу из черного воска — ее нужно было зажечь в полночь и не дать угаснуть до рассвета.

— Жди жениха, — прошептала старая повитуха, поправляя ее фату дрожащей рукой, — Жди не так, как людей, а как нечисть — снизу вверх. Прими его. Не противься. И молчи. Ни звука.

Дверь захлопнулась, щели снаружи забили тряпьем. Алена осталась одна в кромешной тьме, полной скрипа половиц и шепота умирающего ветра. Сердце ее колотилось так, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Она не хотела быть героиней. Она хотела жить.

Часы тянулись мучительно долго. Она сидела на голом полу, прижимая к груди тухлую свечу, и молилась всем богам, о которых слышала, чтобы этот кошмар закончился. В ушах стоял навязчивый шепот: «Прими его. Не противься».

Ближе к полуночи снаружи послышались шаги. Тяжелые, мерные, влажные. Они приближались к избе. Нечеловечески долгие паузы между каждым шагом сводили с ума. Что-то большое и тяжелое остановилось у двери.

Тишина. Затем — глухой скрежет. Дверь, забитая изнутри на засов, медленно, с треском разломавшихся балок, стала открываться внутрь.

Алена зажгла свечу. Дрожащий огонек осветил проем. В нем никого не было. Но на пороге, отпечатавшись на половицах, лежала лужица темной, зловонной жидкости.

Шаги раздались снова. Уже внутри избы. Они обходили ее по кругу. Алена чувствовала ледяное дуновение, слышала тихое, прерывистое хрипение, будто кто-то дышал через разложившиеся легкие. Запах смерти стал невыносимым.

— Иди… ко мне… — просипела она, сама не веря своему голосу. — Я… твоя.

Тишина. Хрипение прекратилось. И тогда прямо перед ней, из ничего, материализовалась Фигура.

Ее невозможно было разглядеть четко. Она была соткана из сгустившейся тьмы, теней и того самого сладковатого смрада. Очертаниями она напоминала человека, но слишком высокая, слишком худая, с несоразмерно длинными руками, которые почти волочились по полу. Где должно было быть лицо, висело лишь бледное, расплывчатое пятно.

Это был Мор. Сама, пожаловавшая в гости Смерть, призванная древним обрядом.

Она медленно протянула к Алене свою тень-руку. Та замерла, ожидая леденящего прикосновения, конца.

Но прикосновения не последовало. Рука остановилась в сантиметре от ее груди. Фигура замерла, затем ее «голова» наклонилась набок, словно в недоумении.

— Не… моя… — проскрипел из нее ледяной шепот, идущий будто из-под земли. — Ты… не отсюда… Ты… чужая…

Алена не поняла. Что он имеет в виду? Она родилась здесь, в Береговке!

Тень отшатнулась от нее, будто обжегшись. И тогда ее «взор» упал на забитую тряпьем щель в стене, ведущую в сторону деревни.

— Они… обманули… — зашипел Мор, и в его голосе впервые послышалась не пустота, а ярость. — Меня… обманули!..

Фигура дрогнула и ринулась к стене. Она не прошла сквозь нее, а будто впиталась в дерево, оставив после себя черное, дымящееся пятно. Шаги, тяжелые и яростные, послышались снаружи. Они не пошли прочь. Они понеслись в сторону деревни.

Алена, ошеломленная, подбежала к окну, сорвала тряпье. То, что она увидела, вогнало в нее ледяную спицу ужаса.

По центральной улице Береговки двигалась Тьма. Не просто отсутствие света, а живая, пульсирующая масса. Из нее вырывались щупальца черного дыма, которые впивались в стены изб, в двери, в окна. И оттуда, из домов, где должны были прятаться живые люди, не доносилось ни криков, ни стонов. Только тихий, ужасающий хруст.