Деревенские страшилки Береговки

Береговский Игоша

Шел третий день родов. Вся Береговка замерла в тягучем, липком ожидании. Воздух, густой от запаха влажной земли, дыма и прелого тростника, словно выцвел, стал серым и тяжелым. Из бани на краю деревни, где мучилась молодуха Малаша, уже не доносилось криков – только приглушенные стоны да угрюмый бормотание знахарки Арины. Мужики, собравшись у проруби, не глядели друг на друга, молча черпали деревянными ковшами хмельной мед из общего братина, но хмель не брал их. Бабы, столпившись у плетней, шептались.

Все знали. Все понимали. Сроки давно прошли, живот у Малаши был неестественно острым и темным, будто впился в нее каменный наконечник стрелы. А в ночь, когда все началось, над рекой поднялся такой туман, что не видно было собственной руки, и с болот донесся вой – не волчий, а какой-то иной, скулящий.

Старейшина деревни, дед Гордей, сидя на завалинке своего дома, что стоял на самом взгорке, мрачно смотрел на баню. Его морщинистое лицо, похожее на высохшую грушу, было неподвижно, лишь глаза, мутные от возраста, но все еще зоркие, бегали от одного человека к другому, выискивая слабину, страх. Он помнил. Помнил старые сказы, которые сам слышал от своего прадеда. О том, что так приходят в мир Игоши.

Игоша – дитя, рожденное мертвым или умершее до крещения, но не нашедшее покоя. Дите, в котором нет души, лишь голодная, слепая ярость и обида на живых. Оно прикипает к матери, к дому, к роду и высасывает из них жизнь, пока не останется лишь пепел да кости.

С треском распахнулась низкая дверь бани. Вышла Арина, худая, сгорбленная, с лицом, почерневшим от усталости. Она вытерла руки о свой передник, на котором проступали ржавые пятна.

— Родился, — сипло сказала она, и весь воздух в деревне, казалось, сжался от этого слова. — Мальчик.

Никто не двинулся с места. Не закричал «ура», не бросился поздравлять отца, молодого кузнеца Лучедара, который сидел на корточках у стены бани, уткнувшись лицом в колени.

— И… каков? — глухо спросил дед Гордей, поднимаясь.

Арина посмотрела на него, и в ее глазах мелькнул ужас.

— Нехорош, Гордей… Нехорош. Личико… личико старческое, сморщенное, будто не младенец, а старичок с печки слез. И глаза… Глаза не младенческие. Смотрят. Знают. И… ножек нет. Родился таким.

Толпа ахнула, отшатнулась. Шепот стал громче, злее.

— Игоша! — выкрикнула кто-то из баб. — Это Игоша проклятый!

Лучедар поднял голову. Лицо его было искажено не горем, а яростью. Он вскочил, сжав кулаки.

— Молчать! Кто еще скажет такое про моего кровника – тому голову разнесу! — его голос, привычный командовать раскаленным металлом, грохнул по деревне, заставив многих смолкнуть, но страх был сильнее.

— Ножек нет! — не унималась та же баба. — Это же знак! Знак нечистый! Его в огонь надо, пока беда не пришла!

Лучедар сделал шаг к ней, но его остановил дед Гордей.

— Не время кулаками махать, кузнец. Дело говорить надо. По обычаю. Такое дитя… такое дитя нельзя в дом нести. Нельзя к груди прикладывать. Нельзя на него смотреть с жалостью.

— Это мой сын! — зарычал Лучедар. — Плоть от плоти моей! Кто посмеет?

— Закон предков посмеет! — возразил Гордей. — Он не сын твой больше. Он – оно. Привязка. Проклятие. Его нужно унести. Туда. — Старик кивнул в сторону болот, что синели за рекой, затянутые вечным маревом. — Унести и оставить. С пустой грудью, чтобы дорогу назад забыло.

— Убью того, кто посмеет к нему прикоснуться! — Лучедар выхватил из-за пояса тяжелый молот, который всегда был с ним. — Малаша! Она жива? Я к ней пойду!

— Жива, — кивнула Арина. — Силы нет, но жива. И… она не отдает дитя. Прижала к себе и не отдает. Шепчет что-то ему.

Лучедар, не слушая больше никого, рванулся в баню. Дед Гордей, помрачнев, махнул рукой.

— Ну что ж… Сами накликали. Не я буду виноват.

***

Малаша действительно не отдавала ребенка. Она лежала на полке, застеленной соломой, бледная, почти прозрачная, с синими кругами под глазами. Но в этих глазах горел странный, лихорадочный огонь. Она прижимала к своей обнаженной груди завернутый в тряпицу сверток и тихо, безостановочно напевала что-то, похожее на колыбельную.

— Малаша… родная… — Лучедар опустился перед ней на колени, касаясь ее влажных от пота волос. — Дай… дай на него взглянуть.

— Он прекрасен, — прошептала она, и в ее голосе была неприкрытая гордость. — Посмотри, Лучедар, какие у него глаза. Мудрые.

Она чуть отодвинула ткань. Лучедар сдержал стон. Арина не соврала. Маленькое личико было покрыто сеточкой морщин, рот был беззубым, но не младенческим, а впалым, как у старика. И глаза… Они были слишком большими для этого лица, мутно-сине-зелеными, как тина на болотной воде. И они действительно смотрели на Лучедара с холодным, оценивающим бесстрастием. В них не было ничего детского – ни беспомощности, ни любопытства. Лишь глубокая внимательность.

А ниже… Там, где должны были быть ножки, ткань западала пусто.

— Видишь? — Малаша улыбнулась слабой, безумной улыбкой. — Он особенный. Он наш особенный сынок. Мы назовем его… Светозар.

Лучедара передернуло. Игошам не нарекали имен, их старались забыть.

— Малаша… слушай… старики говорят…

— Я ничего слышать не хочу! — ее голос внезапно зазвенел истерикой. — Это мой сын! Я его выносила, я его родила! Я его кормить буду! И никто не отнимет! Никто!

Она снова прижала сверток к себе, загородив его от мужа. Ребенок не шевелился и не плакал. Он просто смотрел поверх материнского плеча на Лучедара.

Кузнец вышел из бани с каменным лицом. Толпа еще не рассеялась.

— Слушайте все! — прогремел он. — Ребенок мой, будет жить в моем доме. Кто против – выходи, поговорим с моим молотом. Разойдись!

Люди, потупив взгляды, стали расходиться. Но на их спинах, на их шепотках висело немое осуждение и первобытный страх. Дед Гордей лишь покачал головой и поплелся к себе, что-то бормоча под нос о глупости молодых и о том, что печь нужно будет попрочнее затопить на ночь.