Деревенские страшилки Береговки

Погляделка

Начало зимы в Береговке всегда было временем тихого умирания. Серое, низкое небо давило на соломенные кровли, дым из печей стелился по земле, не желая подниматься вверх, а воды реки Ниточки, сковывал первый, еще хрупкий лед. Воздух густел от страха перед долгой ночью, перед глухим лесом, что стеной стоял за околицей, перед тем, о чем шептались старухи у прясла, косясь на запад, где на краю деревни стояла изба Мирены.

Мирена-пряха была последней из своего рода. Старая, сухая, как щепка, с глазами-бусинками, черными и бездонными. Ее сторонились, но к ней шли. Несли холсты, куделю, шерсть. Она пряла пряжу такой тонкости и крепости, что за клубок ее отдавали последнюю курицу. Говорили, нитка, спряденная Миреной, могла сшить не только рубаху, но и разорванную душу. А еще говорили, что в ее избе, в самом темном углу, завешанная пестрыми тканями, стоит Погляделка.

Так называли зеркало. Не простое. Вышедшее не то из-под воды, не то из-под земли. Огромное, в раме из черного дерева, испещренной рунами, которые не мог прочесть ни один местный знахарь. Гладь его была неспокойна, будто под тонким стеклом колыхалась темная вода. В него нельзя было смотреться вдвоем, нельзя было подносить детей. И уж точно нельзя было глядеться в полнолуние или в ночь на Купалу. Мирена стерегла его, как зеницу ока, и лишь иногда, за большую плату или из жалости, приоткрывала завесу для тех, кто отчаянно жаждал узнать, что ждет его за поворотом судьбы.

Но Марена умерла. Сгорела за зиму тихо, как свеча на сквозняке. Ее избу на краю деревни, подпертую полешком, обнесли крапивой и колючей обережной нитью. Стояла она, кривая, почерневшая, и смотрела на Береговку пустыми глазницами окон, а внутри ее, в гнетущей тишине, ждала своего часа Погляделка.

Арина не боялась. Она была из тех, кого в деревне звали «непутевыми». Не от скудоумия, нет. Ее ум был остер, как серп, а руки ловки для любой работы. Но душа в ней рвалась за околицу, за пределы устоявшегося круга: изба-поле-река-чужой дом замужем. Ей было восемнадцать, кровь играла горячо и требовала чего-то большего, чем ладонь сына богатого пасечника Светозара, который уже приценивался к ней, как к дойной корове.

Ее мать, вдова, уже благословляла женишка и сулила внуков. Арина же видела в нем только грубые руки, узкий лоб и вечную слащавую ухмылку. Ей грезилось иное. Нечто, о чем она лишь смутно догадывалась по шепоту девиц на посиделках, по горящим взглядам парней из чужих деревень на торжках, по старинным песням о яром солнце и страстной любви.

Именно эта тоска, это сладкое, терпкое ожидание чуда и привело ее к избе Мирены в сумерки, когда первые тени уже ложились на землю, длинные и неестественные.

Она переступила через обережную нить, сердце ее заколотилось не от страха, а от дерзости. Скрипнула дверь, впустив ее в предрассветный мрак. В воздухе висела пыль, запах сухих трав и чего-то еще — сладковатого, тленного, словно от забытого гробового венка.

В центре горницы, сбросив пеструю ткань на пол, стояло Оно. Погляделка.

Арина замерла. Она ждала увидеть нечто страшное, покрытое паутиной, с треснувшим стеклом, но зеркало было прекрасно. Черная рама, отполированная до бархатного блеска, казалась теплой на ощупь. Стекло… нет, это не было стеклом. Это была глубокая, неподвижная вода, заключенная в узкие берега. В ней дрожали отсветы угасающего за окном дня.

«Погляжу… одним глазком…» — прошептала Арина, и голос ее прозвучал чужим и гулким в мертвой тишине.

Она подошла ближе, затаив дыхание. В темной глади сначала были только смутные тени. Потом они сгустились, приняли очертания. Она увидела себя, но не такую, как сейчас, в потертом сарафане, с растрепанными от ветра волосами. Нет. Ее отражение было удивительно прекрасным. Волосы убраны в сложную косу с серебряными нитями, глаза горели лихорадочным блеском, а губы были алые, словно ягоды. На ней было платье из тончайшего льна, расшитое знаками, которых она не знала. И за ее спиной стоял Он.

Тень. Лишь силуэт высокого мужчины. Но в этом силуэте читалась такая мощь, такая грация дикого зверя, что у Арины перехватило дыхание. Он обнял ее отражение, его пальцы, длинные и уверенные, коснулись ее шеи, и Арина физически почувствовала это прикосновение — обжигающе-холодное и одновременно пылающее. Его губы приблизились к ее виску, и по телу девушки пробежала мурашками волна сладкого ужаса. Она не видела его лица, но знала — это воплощение всех ее тайных грез. Сильный, красивый, порочный, не из этого мира.

— Кто ты? — выдохнула она.

В ответ из глубины зеркала, словно сквозь толщу воды, донесся шепот. Нежный, бархатный, проникающий прямо в сердце.

— Твой. Приди за мной.

Отражение повернулось к ней и улыбнулось. Улыбкой, полной обещаний и тайн. Арина вскрикнула и отшатнулась, накрыла зеркало тряпьем и выбежала из избы, задыхаясь, с пылающими щеками.

С той ночи ее будто подменили. Она стала рассеянной, бледной. Руки Светозара вызывали у нее острую тошноту. Ее манила та изба. Тот темный лик в глубине стекла. Она возвращалась туда снова и снова, тайком, под покровом ночи. Каждый раз его силуэт становился четче. Она уже различала широкие плечи, очертания высоких скул, густые темные волосы. Он не показывал лица, но его шепот становился яснее.

— Скучаю по тебе. Жду. Здесь, так холодно без твоего тепла.

Он рассказывал ей истории о мире, лежащем по ту сторону отражения. О мире вечной охоты, безудержных страстей и силы, которую нельзя обрести в жалком мире людей. Он говорил, что зовут его Яромир, что он воин из древнего рода, заточенный в зеркало коварным колдуном, и только любовь живой девы может освободить его.

Арина верила. Она приносила ему дары: полевые цветы, которые вяли, едва коснувшись рамы; свои косы, которые она обрезала и положила перед зеркалом — наутро они исчезли; капли своей крови, которыми проводила по холодному «стеклу» — они впитывались.

Она худела, глаза ее ввалились, но горели неистовым огнем. Деревня судачила. Говорили, что Мирена нашла в ней преемницу, что Арина водится с нечистой силой. Светозар, подстрекаемый матерью, пришел к ней с силой, чтобы «образумить». Арина встретила его с таким холодным безумием во взгляде, с такой дикой яростью, что он, здоровый детина, отступил, бормоча заговоры от порчи.