Деревенские страшилки Береговки

Тень, отлитая из воска

В Береговке воздух всегда был густым, напоенным запахом влажной хвои, грибной прели и дыма из печных труб, что день и ночь трудились, отгоняя от изб сырую прохладу. Люди здесь всегда жили по заветам предков, чтили старых богов и с опаской поглядывали на лес, зная, что в его чащобе таится иной, древний и безжалостный мир.

Именно в такую промозглую, ветреную ночь, когда тучи, словно стая черных воронов, закрыли луну, несколько девушек собрались в горнице у Мавки. Был канун Купальской ночи, время, когда завес между мирами истончался до прозрачности, и даже самые неверующие чувствовали ледяное дыхание иного.

Мавка была не из робкого десятка. Стройная, с глазами цвета лесной глуши и длинной косой, отливающей медью, она славилась своим нравом. Где Мавка — там и смех, и дерзкая шутка, и пляска до упаду. Но была в ней и иная грань — та, что досталась от бабки-знахарки, ворожившей на перекрестках и шептавшейся с духами овинника. Мавка отвергала это наследие, считая его пережитком, но в такую ночь древняя кровь в ней волновалась.

— Гадать будем, — сказала она, доставая из сундука массивную медную жаровню и кусок желтого воска. — На воске. Узнаем, кто суженый, а кто — так, ветром подуло.

Подружки, Любаша и Зоряна, аж подпрыгнули от восторга и страха. Гадание на воске было делом опасным, ведь воск, переходя из твердого состояния в жидкое и обратно, был подобен душе, что способна принять любой облик, особенно когда границы миров зыбки.

— Только чур, не пугаться! — строго сказала Мавка, хотя в ее собственных глазах плескалась тревога. — Что выльется — то выльется. Смеяться или плакать — потом.

Она растопила воск на жаровне над пламенем лучины. Воздух наполнился сладковатым, душным запахом. В горнице стало тихо, слышен был только треск огня и завывание ветра в печной трубе. Девушки, затаив дыхание, смотрели, как густая золотистая жидкость переливается в медном сосуде.

Первой решилась Любаша, румяная, пухлая доярка. Она дрожащей рукой вылила воск в чашу с ледяной водой, принесенной из проруби. Шипя и извиваясь, воск застыл в причудливую фигуру.

— Смотрите! Пчела! — воскликнула Зоряна. — Значит, трудяга попадется, пасечник может будет!

Все засмеялись, напряжение немного спало. Затем очередь дошла до Зоряны. Ее воск принял форму, отдаленно напоминающую корабль.

— Уедешь далеко, за море, за долами! — снова вынесла вердикт Любаша.

Наконец, все взгляды устремились на Мавку. Та, сжав губы, с решительным видом наклонила жаровню. Струя горячего воска, темно-золотистая, почти янтарная, хлынула в воду, но вместо того чтобы застыть в какой-то понятной форме, воск будто ожил. Он не шипел, а словно шептался с водой, клубился, извивался, творил что-то свое. Тени от лучины плясали по стенам, и в их танце застывшая фигура казалась то волком, то медведем, то чем-то совсем уж непостижимым — высокой, тощей тенью с неестественно длинными конечностями.

В чаше лежал не просто кусок воска. Лежал детализированный профиль мужчины. Черты были резкие, красивые, но до жути чужие. Высокий лоб, прямой нос, твердый подбородок, губы, сжатые в тонкую, почти надменную линию. Но самое пугающее — это было не просто лицо. Оно было погружено в нечто, напоминающее то ли воротник боярской шубы, то ли гриву, то ли… крылья летучей мыши. И ощущение от этой фигуры было леденящим, тяжелым, неестественным.

В горнице воцарилась мертвая тишина. Даже ветер затих, будто прислушиваясь.

— Это… это кто? — прошептала побледневшая Любаша.

— Ни на кого не похож, — ответила Зоряна, испуганно ерзая. — Не здешний он, Мавка. Не человек это.

Мавка молча вынула отливку из воды. Воск был на удивление холодным, словно вобрал в себя весь лед из чаши. Она перевернула его в руках. На обороте, там, где должна быть голова, воск сформировал нечто, напоминающее корону из шипов или острых, кривых зубцов.

— Чертова метка, — окончательно прошептала Зоряна. — Вылей обратно, Мавка, сглаз отведи!

Но Мавка не слушала. Она смотрела на восковое лицо, и странное чувство овладевало ею — не столько страх, сколько жгучее, запретное любопытство. В этих холодных, слепых глазах из воска была тайна. И она, всегда бежавшая от судьбы, которую прочила ей бабка, вдруг почувствовала ее неумолимую поступь.

— Глупости, — сказала она, но голос дрогнул. — Красиво вылилось, и все. Пора спать.

Она швырнула отливку в сундук и захлопнула крышку с таким грохотом, что девушки вздрогнули, но ночь была уже испорчена. Тень от гадания легла на всех.

С того вечера в жизни Мавки начались перемены. Сначала это были лишь сны. Яркие, чувственные, душные. Во сне к ней приходил Он. Тот, чье лицо было отлито из воска. Он не говорил ни слова, лишь стоял в тени сосен на опушке, и его взгляд, тяжелый и пронзительный, прожигал ее насквозь. Во сне она не боялась. Она чувствовала дикое влечение, тягу подойти ближе, прикоснуться к той бледной коже, вдохнуть запах хвои и холодной земли, что исходил от него. Она просыпалась посреди ночи с учащенным сердцебиением, с горящей кожей и с стыдливым, но навязчивым желанием снова погрузиться в этот морок.

Потом знаки стали просачиваться в явь. На пороге своей избушки она находила перья — черные, с неестественным стальным отливом, длинные и острые, как лезвия. Однажды утром она увидела на подоконнике отпечаток ладони — крупный, с длинными пальцами, явно не мужчины из деревни. Земля под окном была утоптана, но следов ухода не было, словно тот, кто пришел, растворился в воздухе.

Деревня тоже почуяла неладное. Скот стал беспокойным, коровы давали горькое молоко, которое сворачивалось прямо в подойниках. Собаки по ночам выли, уткнувшись мордами в лес, а поутру жались к ногам хозяев, поджимая хвосты. Старейшины шептались, кивая в сторону избушки Мавки и ее покойной бабки. Кровь колдуньи не бывает тихой.

А Мавка расцветала. Ее красота, всегда яркая, стала почти неестественной, опасной. Глаза горели изнутри темным огнем, походка стала плавной, хищной. Она отшивала всех парней, кто заглядывался на нее, даже силача Леха, за которого ей прочили выйти замуж еще прошлым летом. Лех хмурился, следил за ней угрюмым взглядом, чувствуя, что его добычу уводит кто-то другой.