Деревенские страшилки Береговки

Кровь в крови... Навеки...

Испокон веков Береговка стояла на крутом яру, подпираемом с одной стороны темной, непроходимой чащей леса, а с другой – холодной рекой Ниточкой. Река была дорогой и кормилицей, а лес – хранителем тайн и страхов. В избах, сложенных из темных бревен, пахло дымом, сушеными травами и молоком. Люди здесь жили по заветам предков, чтили духов, боялись лешего и уважали домового.

Либуша знала любовную тоску как свою тень. Она была дочерью рыбака, с глазами цвета спелой черники и косой, темной, как смоль поздней ночью. Руки ее умели ткать такие узоры, что сваты заглядывались, а песни, что она пела, заставляли парней замирать у околицы. Но сердце ее было отдано одному – Еремею, сыну кузнеца.

Еремей был солнцем Береговки. Его смех заглушал стук молота о наковальню, а сила была такова, что он один вытаскивал на берег долбленку, с которой едва управлялись трое. Его глаза, яркие и ясные, как летнее небо, видели всех, но не видели Либуши. Они скользили по ней, как солнечный зайчик по воде, не задерживаясь. Его сердце было занято Мирославой, дочерью старосты, девицей румяной, дородной и скучной, как осенний дождь.

В ночь на Купалу, когда костры взметнулись к звездам, а пары, взявшись за руки, прыгали через пламя, Либуша стояла в стороне. Она видела, как Еремей крепко держал за руку Мирославу, как две их тени сливались в одну. В груди у Либуши закипала не жажда, а черная, смолистая смола отчаяния.

Именно тогда к ней подошла Баба Ярина. Старуха жила на отшибе, у самой кромки леса. Ее сторонились, но к ней шли. Шли за зельями от лихорадки, за советами, а чаще – за тихими, запретными услугами. Говорили, что она помнит еще тех богов, что были до Перуна, тех, что древнее камня и темнее ночи.

Ярина не стала утешать. Она взяла Либушу за подбородок, и ее пальцы, сухие и цепкие, как корни старой березы, показались ледяными даже по сравнению с ночным воздухом.

— Смотрит, а не видит, – проскрипел ее голос. – Солнце светит для всех, но греет лишь избранное поле. Хочешь, чтобы оно горело для тебя одной? Даже если выжжет все вокруг?

— Хочу, – выдохнула Либуша, и в этом слове был весь ее сокрушенный мир. – Все равно что.

— Цена будет велика, – предупредила старуха, и ее глаза, мутные, будто затянутые пленкой, сверкнули каким-то внутренним, холодным светом. – Не монетой и не скотом. Приворот – это не просьба. Это приказ. А приказывать силам природы можно только с силой внутри. Сила эта – в крови. Твоей и... его.

Либуша сглотнула холодный комок страха, но кивнула.

На следующую ночь, безлунную и глухую, она прокралась к избе Бабы Ярины. Внутри пахло сушеным болиголовом, полынью и чем-то металлическим, сладковатым – запахом старой крови. В центре горницы, на грубом земляном полу, был начертан круг. Не углем, не мелом – чем-то бурым.

— Сними обувь, – приказала Ярина. – Стань на черту. Кровь твоя должна ступить на кровь предков, что здесь пролита.

Ритуал был долгим и пугающим. Либуша повторяла за старухой слова на языке, столь древнем, что он казался не речью, а скрежетом камней и шепотом уходящих под землю корней. Она бросала в глиняную чашу с дымящейся жидкостью свои волосы, обрезки ногтей, слезу, пойманную на кончик пальца. Потом Ярина взяла ее руку и быстрым движением острого, черного камня провела по ладони. Боль была острой и жгучей. Ярина сжала ее ладонь, и капли крови, алая жизнь Либуши, упали в чашу. Жидкость зашипела и почернела.

— Теперь его, – прошептала старуха, протягивая Либуше маленький, заточенный обломок кремня. – Самую малость. Каплю. Но добыть ты ее должна сама. Тайно. Пока он спит. И принести мне до первых петухов. Без его крови – это просто яд. Яд для тебя самой.

Это было самое страшное. Прокрасться в дом к кузнецу? К Еремею? Обокрасть его сон, уколоть его, солнце, чтобы добыть темную росу для еще более темного дела? Либуша чуть не отказалась. Но перед глазами встала ухмылка Мирославы, ее рука на мускулистой руке Еремея. И ноги сами понесли ее через спящую деревню.

Она знала, что Еремей спит в сенях, у самого входа. Дверь скрипнула, словно предупреждая, но ветер с Ниточки заглушил звук. Сердце Либуши колотилось так, что, казалось, разбудит всех собак в округе. Он спал, раскинувшись на звериной шкуре. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щель в стене, лежал на его лице, делая его черты неземными, божественными. Он был так прекрасен, что у Либуши перехватило дыхание. Рука с зажатым кремнем дрожала.

Она прикоснулась к его руке. Кожа была горячей. Он вздохнул во сне, повернулся, и его открытая ладонь упала рядом. Не думая, движимая лишь слепым ужасом и жаждой, Либуша легонько, быстро ткнула острием в подушечку его пальца. Он дернулся, нахмурился, но не проснулся. Алая капля выступила на срезе. Либуша, чувствуя себя величайшей предательницей, приложила край заранее приготовленной тряпицы. Капля впиталась, оставив крошечное ржавое пятнышко.

Она выскользнула из дома, как тень.

Баба Ярина, увидев тряпицу, довольно хмыкнула. Она бросила ее в чашу. Теперь жидкость забурлила, забулькала и на мгновение вспыхнула багровым светом, осветив избу изнутри пугающим, адским заревом. Пахло теперь не травами, а медью, грозой и чем-то невыразимо сладким, приторным, как запах забродившего мёда.

«Готово, – сказала Ярина, выливая густое, темное как деготь зелье в маленькую деревянную личную чару. – Капнешь три капли в питье. Три капли – и его воля станет твоей волей. Его глаза увидят только тебя. Его руки захотят только тебя. Но помни, дитятко: ты пьешь из одной чаши с дьяволом. Отведаешь самую малость – и назад пути не будет. Ни для тебя, ни для него».

Либуша спрятала чару на груди, под одеждой. Она казалась ледяной и обжигающей одновременно.

На следующий день в деревне был праздник – чествовали Перуна. Мужики соревновались в силе, и Еремей, конечно, победил всех, подняв огромный камень, который не мог сдвинуть с места никто другой. Староста, сияя, поднес ему кружку хмельного меда. Либуша, дрожа, стояла в толпе. Это был шанс. Единственный.