Деревня, которой нет

Глава 22

Рык Лауры, долетавший сквозь стены, был не просто звуком. Он был вибрацией, пронизывающей самый камень дома, сгущением древней, дикой ярости, которая вот-вот должна была ворваться в эту и без того переполненную смертями комнату. Он действовал как ледяная вода, выплёскиваемая на раскалённую сковороду наших нервов. На мгновение всё замерло — и ярость Натали, и холодная решимость Вейлы, и наша собственная парализующая растерянность.

Я видел, как зрачки Натали, до этого суженные от концентрации на Вейле и Колином клинке, резко расширились, вобрав в себя весь тусклый сиреневый свет комнаты. На её лице промелькнуло что-то вроде… раздражения? Нетерпения? Не страха — никогда страха. Она была хозяйкой здесь, и всё, включая чудовищную кошку, было частью её владений, её воли.

— Тише, моя тень, — произнесла она голосом, который не повысился, но приобрёл властную, стальную ноту, прорезающую воздух. — Твоя очередь ещё не пришла.

С противоположной стороны комнаты, в тени, где стена казалась глухой, раздался лёгкий, маслянистый скрежет. Часть каменной кладки, искусно замаскированная под панель, бесшумно отъехала в сторону, открыв тёмный, узкий проход. И из этой черноты, стелясь по полу как жидкая тень, выплыла Лаура.

Она уже не была размером с овчарку, как в хижине нашего мира. Здесь, в эпицентре своей силы, она казалась меньше — величиной с крупного барса, но от этого лишь опаснее. Её чёрная, лоснящаяся шерсть сливалась с мраком, и только глаза горели в полутьме двумя угольками адского пламени. Она вошла, не обращая внимания на беспорядок, обтекая препятствия с хищной грацией, и её взгляд скользнул по Вейле, по нам, и наконец остановился на Натали. В нём не было покорности домашнего животного. Был напряжённый, интеллектуальный интерес соучастника. И голод. Всегда голод.

Кошка подошла к креслу своей хозяйки и легла у её ног, свернувшись кольцом, но не расслабляясь. Её холка была напряжена, уши направлены вперёд, а хвост совершал медленные, зловещие взмахи из стороны в сторону, будто метроном, отсчитывающий последние мгновения чьей-то жизни. Она наблюдала. Ждала команды. Или просто ждала, когда можно будет начать.

Натали вернула своё внимание к Вейле, но часть её сознания, казалось, теперь была неразрывно связана с тёмным зверем у её ног. Это создавало невыносимое давление — ощущение, что за тобой наблюдают с двух сторон, оценивая, вычисляя слабое место.

— Ты нарушила древнее молчание между нами, Вейла, — сказала Натали, и её бархатный голос приобрёл ледяные зазубрины. — Ты принесла в мой дом не просто жертву. Ты принесла оружие моего прошлого. И надеялась, что я, увлечённая свежей добычей, не замечу? Или что эти дети смогут им воспользоваться? — Она презрительно фыркнула, и её взгляд упал на Колин клинок. — «Клинок Разрыва Пут». Он режет только те узы, на которые направлена воля держащего. У этих птенцов нет воли. Есть только слепой страх и чужая подсказка. Он в их руках — не более чем игрушка.

Вейла стояла, выпрямившись, но я видел, как дрожит край её плаща. Она просчиталась катастрофически. Её план с треском развалился, и теперь она оказалась в ловушке вместе с нами.

— Я предлагала сделку, — сказала она, и в её голосе впервые прозвучала неуверенность. — Я предлагала мир. Ты же вечно жаждешь силы. Я принесла её тебе на блюде!

— Ты принесла мне головную боль! — резко оборвала её Натали. Её терпение лопнуло. Сиреневый огонь в камине вспыхнул ярче, отбрасывая на стены гигантские, пляшущие тени. — Ты принесла напоминания! Ты принесла его клинок! И ты принесла… их. — Она указала на нас пальцем с длинным, острым ногтем. — Их души кричат о другом мире. Они пахнут… надеждой. Тусклой, глупой, детской надеждой. Это противно.

И тут её взгляд остановился на мне. Не на Коле со стилетом, а на мне. Зелёные глаза, похожие на заброшенные колодцы, впились в меня, и мне почудилось, что она видит не моё лицо, а что-то за ним. Видит мои мысли о родителях, о Людке в окне, о желании доказать, что я не обуза.

— Ты, — прошептала она. — В тебе это особенно громко. Ты ищешь… принятия. Признания. Ты хочешь быть героем для тех, кто тебя не ценит. Как трогательно. Как… знакомо.

В её голосе прозвучала странная, искажённая нота, почти жалость, но такая ядовитая, что от неё стало физически тошнить.

— Я покажу тебе, мальчик, что происходит с надеждой в моих владениях. Лаура, — она произнесла имя кошки ласково, как имя любимого питомца. — Покажи гостю, во что превращаются его наивные мечты.

Кошка мгновенно развернулась. Она не прыгнула. Она просто… исчезла с места и возникла прямо передо мной, так близко, что я почувствовал её горячее, пахнущее медью и тлением дыхание на своём лице. Я отпрянул, споткнулся о стопку книг и рухнул на пол. Лаура нависла надо мной, её горящие глаза были в сантиметрах от моих. Я видел каждую щетинку на её морде, каждый зуб в слегка приоткрытой пасти. Мозг кричал, тело окаменело. Это был чистый, животный ужас, стирающий все мысли, все планы.

И тогда Лаура заговорила. Не голосом. Слова возникли прямо у меня в голове, скрипучие, шипящие, как трение чешуи о камень.

«Маленький человек. Маленькое сердце, полное маленьких обид. Хочешь, чтобы тебя любили? Хочешь, чтобы тебя боялись? Я могу дать и то, и другое. Стань частью тьмы. Стань тенью. И будешь всегда рядом с теми, кого любишь. В их страхах. В их кошмарах. Это тоже форма признания. Вечная. Или…»

Она медленно повернула голову к Коле, который застыл, сжимая бесполезный клинок, его лицо было искажено ужасом и беспомощностью.

«…Или я начну с твоего друга. Будем медленно. Кость за костью. Крик за криком. А ты будешь слушать. И понимать, что вся твоя надежда — пыль. Как и ты сам».

Это был не просто психологический террор. Это была магия, впрыскиваемая прямо в сознание, разъедающая волю. Я чувствовал, как моё собственное отчаяние, мои тайные страхи — быть брошенным, быть ненужным, быть слабым — поднимаются из глубин, подогреваемые её присутствием, и вот-вот захлестнут с головой. Мешочек на груди пылал, пытаясь защитить, но его сила была каплей против этого океана тьмы.