Деревня, которой нет

Глава 25

Возвращение в деревню было похоже на выход из длинного, кошмарного тоннеля в слишком яркий, слишком шумный и слишком простой мир. Меня и Колю окружили, обнимали, плакали, задавали вопросы, кормили, охали, глядя на наши грязные, порванные одежды и обожжённые руки. Я отвечал автоматически, повторяя выдуманную историю про завал, но мой внутренний взгляд был обращён вовнутрь, туда, где всё ещё бушевали отголоски пережитого.

Мы с Колей договорились молчать. Не из страха, что нам не поверят (хотя и это тоже), а из какого-то инстинктивного понимания, что некоторые истины слишком тяжелы и опасны для этого простого мира. Они могли сломать что-то хрупкое в умах тех, кто нас любил. Пусть лучше думают, что мы были просто неосторожными детьми, чем узнают про зеркальные миры, бессмертных колдуний и цену, которую мы чуть не заплатили.

Бабушка отпаивала меня чаем с мёдом на кухне, её руки дрожали. Дедушка Серафим сидел напротив, его обычно спокойные, мудрые глаза были пристальными и очень уставшими.

— Парень, — сказал он тихо, когда бабушка отошла к плите. — Я твою записку читал. И телефон слушал. «Туда, куда солнце не проникает»… Это же про Чёрный яр, про ту самую избушку Лешего, что все обходят. Зачем вы туда полезли? Зачем?

Он знал. Не всё, но знал место. В его взгляде не было осуждения, только глубокое беспокойство и какое-то древнее, народное понимание того, что есть места, куда соваться не стоит.

— Коля пропал там, дед, — честно сказал я, опуская глаза в кружку. — Мы не могли не пойти. Но мы всё неправильно поняли. Там… там просто опасные завалы. Старые балки. Больше ничего.

Я солгал ему прямо в глаза. И мне было за это невыносимо стыдно. Но я видел, как напряжение спадает с его плеч. Ему была нужна простая, земная причина. Легенды о Лешем и прочей нечисти — это для сказок на ночь. Реальные обрушившиеся балки — это что-то, с чем можно смириться, что можно понять и простить.

— Глупые вы, глупые, — покачал головой дед, но в голосе послышалась теплота. — Но сердце у вас правильное. За друга в огонь и в воду. Это главное. Теперь отдохни. А вечером… вечером родители твои приедут.

Ледяная игла прошла по спине. Родители. Мама, которая хотела «спокойствия». Отец, который даже не перезвонил. Картинка утра отъезда встала перед глазами с болезненной чёткостью. Но теперь, сквозь призму только что пережитого, она виделась иначе. Да, мама сказала ту ужасную фразу. Но её лицо во сне, когда она обнимала Верку… оно было не злым. Оно было измождённым. А отец… он молчал. Но почему? От бессилия что-то сказать? От непонимания, как подступиться к сыну-подростку, который всё больше отдаляется?

Раньше я видел только своё острое, колючее чувство брошенности. Теперь, побывав по ту сторону чужой, вековой боли Натали, я начал смутно догадываться, что за молчанием и холодностью могут скрываться другие, более сложные истории. Не оправдывая их, но… пытаясь понять.

Я поднялся в свою комнату. Всё было как прежде: книги, модели, постеры. Но я смотрел на это, как на музейную экспозицию о жизни какого-то другого мальчика. Того, кто обижался из-за ерунды, кто боялся подойти к девчонке, кто считал себя центром вселенной, вокруг которого все обязаны вращаться. Тот мальчик умер в том подземелье, когда хватался за раскалённый Ключ, чтобы сделать последний в своей жизни выбор.

Я подошёл к окну. Дом Кузьминых. Окно Людки было пустым. И тут я поймал себя на мысли, что моё сердце не заколотилось как сумасшедшее. Появилось какое-то новое, тихое чувство. Не болезненная влюблённость, а интерес. Желание узнать человека за этим окном. Не как объект для поклонения, а как… просто человека. Со своими тайнами, страхами, может, тоже с чувством одиночества. Эта мысль была удивительно спокойной и взрослой.

Вечером, как и предсказывал дед, во двор заехала знакомая серая Киа Рио. Из машины вышли отец и мать. Мама держала на руках сонную Верку, закутанную в плед. Отец выглядел… измождённым. Его обычно безупречная рубашка была помята, тень щетины темнела на щеках. Они шли к дому не торжествующими спасителями, а какими-то… осторожными, почти виноватыми.

Бабушка вышла на крыльцо. Я стоял в дверях в комнату, наблюдая из коридора, не решаясь выйти.

— Ну наконец-то, — сказала бабушка, и в её голосе прозвучал не упрёк, а облегчение. — Заходите, проходите.

— Мама, — голос моей матери сорвался. — Он… Артём…

— Целый, невредимый. Отлеживается. Испугался, конечно.

Отец молча снял обувь, его взгляд метнулся по коридору, где стоял я. Когда он увидел меня в полумраке, его лицо исказилось какой-то сложной гримасой — облегчение, стыд, гнев… и что-то ещё, чего я никогда раньше не видел — беспомощность.

— Артём, — произнёс он отрывисто.

Я сделал шаг вперёд, в свет кухни.

— Привет, пап. Мам.

Мама, увидев меня, ахнула, передала Верку бабушке и бросилась ко мне. Она обняла меня, и её объятия были не такими, как у бабушки — не всепоглощающими и мягкими, а нервными, судорожными, будто она проверяла, цел ли я.

— Сыночек… Боже мой, сыночек… — она повторяла, и её плечи тряслись. Я почувствовал, как её слезы капают мне на шею. И в этот момент, к своему удивлению, я не оттолкнул её. Я просто стоял, позволяя ей плакать. Потому что видел не ту холодную женщину, а испуганную, уставшую мать, которая, возможно, сама не знала, как до меня достучаться.

Отец подошёл ближе. Он не обнял меня. Он положил тяжёлую руку мне на плечо и сжал так, что кости хрустнули, но на этот раз это был не дедовский медвежий захват, а что-то другое — жест связи, подтверждения, что я здесь, живой.

— Объясни, — сказал он глухо. — Всё. С самого начала.

Мы сели за стол. Бабушка забрала Верку, чтобы уложить её спать. И я начал говорить. Я снова повторил версию про завал, про поиски Коли. Но на этот раз, глядя в лицо отцу, я не мог ограничиться сухими фактами. Я рассказал про страх темноты, про то, как мы поддерживали друг друга, про то, как думали, что всё кончено. Я опустил магию, но оставил человеческую правду — правду страха, надежды и ответственности.