Держи меч крепче, Каллахан

Глава 5

Когда Пламя отдалилось на достаточное расстояние, Берта снова заволновалась. До сих пор она стояла спокойно, даже покорно, чувствуя, что если пошевелится, может попасть под отравленную стихию. И все же, какая умница эта кобылка… другие лошади давно разбежались кто куда, и наверняка уже сгинули. Асгред погладил Берту по шее, приложив обожженную ядом щеку к теплой шершавой шее. Щетинистая шерсть тягучую влагу пропускала не сразу, так что ей досталось гораздо меньше, чем ему самому.

«Умница, стоит спокойно, все понимает».

— У них еще и музыкальный слух, — сказал Асгред, отвечая своим же мыслям. Разум путался, он не помнил, разговаривал ли с Павлом или действительно ответил самому себе. — Павел, ты знаешь какие-нибудь песни? Надо ее успокоить.

— Что ты несешь? — нахмурился Павел. Он сбросил шлем с головы. Волосы под ним были целы. — Оставь ее. Сейчас Каллахан уйдет и дождь станет снова ядовитым. Что ты хочешь с ней сделать?

Берта переминалась с ноги на ногу, хрипела и фыркала. Как и предсказывал Павел, дождь снова становился ядовитым. Проявитель ушел, и Пламя перестало их защищать.

— Нужно затащить ее сюда… как-нибудь… помоги.

Не обратив внимания на слова Павла, словно пьяный или ополоумевший, Асгред вцепился в гриву Берты, пытаясь удержать кобылу на месте. Та ерзала и вырывалась из его рук, но животным чутьем все еще жалась к проему, царапая шею о камни.

— Из ума выжал, что-ли? — вспылил Павел. — Здесь нет места. В лучшем случае ее задница будет торчать наружу, и что с ней тогда делать? Яд жжется, она и на месте-то не усидит, а на ногах здесь стоять она не сможет. Где ты видел, чтобы животные сидели смирно, когда им больно? А эта еще и беременная! Отпусти ее, говорю!

Павел схватил Асгреда за руку и дернул на себя, пока лошадь не утащила его с собой. Асгред так сильно вцепился в ее гриву, будто его ладони вросли в жесткий конский волос. Когда Берта встала на дыбы, она чуть не оторвала ему руку. Вложив все свои силы в хватку, Павел вцепился в плечи Асгреда и рванул его на себя. Они вместе полетели назад и ударились о камни.

— Очнись, дурак! Нам туда нельзя!

Берта убежала — вдали слышалось ее неистовое ржание.

— Нужно завести ее. Она умрет там, — Асгред вскочил с места, но Павел его остановил.

— Ты сам там подохнешь! — вылупив глаза, наполненные страхом, выпалил он ему в лицо. — Это всего лишь лошадь. Пусть и беременная, черт ее побери, но всего лишь лошадь! За нашими спинами еще тысяча таких лошадей и тысяча беременных женщин. Идиот! Если ты сдохнешь, хрен знает сколько людей еще помрет. Каллахан сказал нам оставаться здесь и охранять вход. Это был приказ! — Павел задышал тяжело и отрывисто. Пары яда проникали под навес скалы. — А приказы… приказы…

— …не обсуждаются, — не своим голосом закончил за него Асгред и шагнул в сплошную стену ядовитого дождя.

— Асгред, твою мать! — слышал он за спиной. — Вернись, сраный ты ублюдок! Асгред!

Идти вперед… идти на ржание… Это Берты, или другого коня? Да, точно ее. Асгред помнил, как кричат обезумевшие матери и шел на этот звук. Они кричали всегда по-разному, описывая оттенки одинаковой боли. Почти всегда — невыносимой. Некоторые выли громко, словно волчицы в лесу, некоторые тихо шептали, не в силах выдавить из горла ни слова, были и такие, кто проклинал пришедших спасти их. Тех, кто обещал помочь и не справился. Их проклинали. Каждый раз Асгред запоминал эти звуки и сейчас прокручивал в голове. Он не хотел, но мысли сами роились по кругу, как неудержимая карусель.

«Мой мальчик. Мой милый маленький мальчик… он больше не хочет сосать грудь. Он кусается, — вспоминал Асгред, чувствуя, что действительно сходит с ума, — Зачем вы пришли сюда? Что хотите с ним сделать? Уходите! Уходите!»

У младенца были черные глаза и черная кровь, и он хотел другой пищи. Мать сидела с обкусанными грудями и кормила его своей кровью, лишь бы он не умер от голода. Когда младенцу отрубили голову, она проклинала их.

Он нашел Берту в двухстах метрах от убежища, между прожжёнными ветками, в луже собственной крови. Она лежала на боку и хрипела, задыхаясь. Шершавая кожа пошла язвами, кобыла изредка сучила ногами, пытаясь выползти из ядовитой лужи, ставшей алой от ее крови.

— Тсс... тихо, милая, — как обычно прошептал ей на ухо Асгред, сам весь в кровавых язвах. Половина его волос слезла еще по дороге сюда. — Сейчас тебе будет немного легче. Потерпи, ведь все будет хорошо. Обещаю.

Он сказал это, потому что она смотрела на него большими глазами, в которых читалась надежда. Поровну с болью и отчаянием — ее болью и его отчаянием.

Обещаю… самое лживое слово, которое ему только доводилось говорить. Когда слышишь от храмовника «обещаю» — знай, он нагло врет. В его мире, казалось, целую вечность назад, рыцарь не имел права произносить это слово, если не намерен сдержать его. В этой проклятой реальности все перевернулось с ног на голову. Однажды крестоносец появится на горизонте и принесет с собой целый ворох опасный слов, и когда он скажет «обещаю», значит, он прячет за пазухой смерть. Не верь храмовникам, и мечам их тоже не верь. Пустое, никчемное слово.

— Обещаю… — шептал Асгред, накрывая Берту своим походным одеялом от кислотного дождя. Оно было слишком коротким и быстро промокло, хотя дождь уже и не был таким сильным. — Обещаю, — говорил он, смешивая это бесполезное слово с молитвой в надежде призвать немного Пламени и облегчить их страдания, — Обещаю… — сказал он в последний раз, когда понял, что молитвы защищают его самого, а на Берту у него просто не хватает сил.

И снова ты соврал. Сколько раз ты топтал рыцарские обеты, только чтобы успокоить тревожные уши, Асгред? Берте не нужны твои слова. Она умерла.

Издохшая лошадь лежала под практически безоблачным небом, ведь Крайнон исторг из себя всю вонь, кости, яд и воду, в которой он растворил всю эту грязь. Теперь он стал почти прозрачным, чтобы начать набивать свое нутро заново. Вдали были видны толстые щупальца, обвившие трупы дохлых коней. Крайнон поднял их в небо, чтобы попытаться насытиться. Он снова хочет есть. Его голод никогда не утолится, сколько бы он не рос и не застилал небо.