Дерзкая плебейка для железного трибуна

Глава 1

Полдень лежал на Риме как сытый кот — расслабленно, мирно посапывая и без малейшего намерения двигаться.

В перистиле дома Клавдии Метеллы пахло розовым маслом, нардом, корицей — и ещё чем-то неуловимым, что не имело названия, но присутствовало здесь всегда. Запах припрятанных секретов. Самый стойкий аромат в этом домусе.

Разноцветные лепестки роз осыпались в мраморную чашу имплювия и покачивались на воде. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь плющ, плясали на скульптурах богов. Кипарисы шуршали. Статуи тянули к воде длинные пальцы, словно тоже изнывали от зноя.

Женщины расположились в тени — так, как умеют располагаться только люди, у которых есть и время, и миллионы сестерциев, и полное отсутствие необходимости куда-либо торопиться. Они казались частью этого роскошного натюрморта.

Луцилия, белокурая дочь консуляра, жестикулировала с привычной театральностью. Её высокая, закрученная в крутое облако локонов причёска-тутулус покачивалась в такт словам, а тяжёлые золотые кольца на запястьях звенели при каждом движении — резко, с привычным высокомерием. Под раскидистым платаном, полулёжа на клине, усыпанной пурпурными подушками, сидела Аврелия — женщина, которую природа одарила невинной внешностью ребёнка, а умом жесткого торговца строительным подрядом. Постумия лениво поправляла складки своей шафрановой столы с терпеливым видом матроны, привыкшей к тому, что жизнь всегда немного не так сидит.

Юния, сестра хозяйки, опустила тонкие пальцы в воду небольшого мраморного бассейна у её ног, наблюдая, как испуганно метнулись вглубь золотые рыбки. Она молчала громче всех — в её тишине зрело что-то едкое и, готовое выплеснуться в самый неподходящий момент.

Эмилия выбрала место чуть поодаль, в густой тени увитой плющом арки. Эта позиция идеально отвечала её давней привычке — наблюдать прежде, чем говорить.

Разговор быстро перешёл от погоды к пикантному.

— …бедная Семпрония, — тянула Аврелия с видом человека, которому ничуть не жаль, но безумно интересно. — Её сестра вышла за старика, который старше её собственного деда. Теперь девчонка каждое утро приносит жертвы у домашнего ларарии, чтобы муж поскорее отправился к предкам. А Семпрония вместо утешения говорит всем: лучше быть богатой вдовой в Риме, чем молодой нищенкой в провинции.

Женщины засмеялись — тихо, с удовольствием сытых хищниц.

Клавдия Метелла грациозно взяла финик и сделала маленький глоток из кубка, не сводя глаз с собеседниц: — А я слышала, что Ливия, вдова Марка Атия, уже третий раз переписывает завещание. Сначала всё оставляла племяннику, теперь вдруг подумывает отдать храму Весты.

Женщины замерли — ровно настолько, чтобы смаковать каждое слово, как устрицу из Бай: маленькую, скользкую, с привкусом моря и чужой тайны.

К ложу бесшумно приблизился раб — сириец с кожей цвета тёмного мёда и хищной грацией дикого зверя. Из одежды на нём была лишь короткая набедренная повязка, выгодно подчеркивавшая рельефные бёдра. Наклонившись так близко, что Луцилия уловила тонкий запах его горячей чистой кожи и сандалового масла, он с глухим стуком опустил на мраморную подставку бронзовую курильницу. Над узорной решёткой тонкими сизыми струйками поднялся сладковатый, одурманивающий дым аравийского ладана.

Луцилия наблюдала за юношей медленным, раздевающим взглядом. Она смотрела, словно примеряла к нему свои самые потаённые, греховные желания: мысленно очертила крепкий разворот плеч, провела ладонью по мускулистой спине к тонкой, гибкой талии. В её глазах горела безмятежная уверенность патрицианки, которая привыкла получать всё, на что падает её выбор. Она медленно опустила тонкий палец в свой кубок, обмакнув его в густое рубиновое вино. Раб застыл под этим безмолвным, порочным призывом на долю секунды, едва заметно сглотнув, его кадык дернулся, а затем он так же бесшумно растаял в тени колоннады.

Луцилия поднесла влажный палец к губам, лениво слизнула каплю вина и бросила мимолётный, уже совершенно равнодушный взгляд вслед удалившемуся сирийцу. Мужчина был взвешен, оценен и забыт. Вернув внимание к подругам, она поправила соскользнувший с запястья массивный золотой браслет со змеиными головами и наконец подалась вперёд:

— Милая Клавдия, ты слишком доверчива, — Луцилия прищурилась, возвращаясь в круг подруг. — Ливия не святее моей старой кормилицы. Никакой Весты. Это лишь притворство, призванное посеять панику среди её алчной родни. А сама между тем собирается отписать всё состояние вольноотпущеннику из дома Сципионов, который уже год живёт под её крышей. И далеко не на правах слуги. — Её глаза зло и весело блеснули. — Веста — это только для глаз доверчивого плебса.

— А я слышала другое, — Постумия отставила кубок с ленивой, пресыщенной улыбкой. — Никакого вольноотпущенника. Она нашла себе жреца. Египетского шарлатана с подведенными сурьмой глазами и претензиями на загробное влияние. Ливия совсем потеряла остатки разума, раз держит этого александрийца под своей крышей. Принцепс вышвырнул их бродячие культы за померий, а она таскает в дом восточную скверну. Навлёчет на свой род гнев Августа — никакие боги не спасут. Говорят, этот египтянин обещал ей в царстве мертвых ложе роскошнее, чем у самого принцепса на этом свете. Вот она и продаёт фундус за фундусом, спускает семейные земли на египетскую гробницу для себя.

— Сколько же у неё было земли? — подала голос Эмилия, полулёжа на дальнем ложе в тени. Каждое слово матрон падало в её сознание, как холодные капли.

— Три богатейшие виллы в Кампании, два фундуса в Этрурии, — охотно отозвалась Постумия. — Теперь остался один. И завещание она переписывает не на племянника и не на любовника — на этот его подземный храм, чтоб никто из магистратов не отобрал после её смерти. Вот что значит по-настоящему бояться того света.

Эмилия чуть приподняла бровь, и её губы тронула понимающая усмешка: — Значит, мужчины теперь дороже богов?

Луцилия, вращая пустой кубок и наблюдая за игрой рубиновых бликов на пальцах, отрезала не задумываясь: — Боги обходятся дешевле, дорогая. Им хотя бы не нужно платить дважды. — Смех поплыл между колоннами — тёплый, сонный, чуть влажный. За спиной Аврелии замер маленький раб-египтянин, мерно и бесшумно взмахивая огромным веером из страусиных перьев, ловя малейшее движение зноя. Разговор патрицианок тёк неспешно, как капли дорогого клепсидра.