Дерзкая шапочка и волк интроверт

Глава 13 — Звук, что рвёт душу

Телефон наконец дрогнул в его руке, и Рома, не раздумывая, поднёс его к уху.
— Настя? — выдохнул он, но в ответ услышал чужой, слишком знакомый голос.

Андрей.

То, что он говорил, сначала вонзалось в сознание, как холодный нож, а потом уже жгло изнутри — каждое слово, как вызов. Но когда в трубке, сквозь приглушённый смех, прорвался сдавленный хрип Насти, Рома почувствовал, как что-то ломается внутри него.

И сломалось не только в нём.

Вместе с его криком наружу рванул рёв белого зверя. Тот был не просто волком — он был яростью, страхом, ненавистью и любовью, сплавленными в одно.

Одежда разлетелась клочьями, телефон с глухим ударом отлетел в сторону, и уже лапы — огромные, с когтями, цепляющими асфальт — вынесли его в ночную пустоту. Мощные мышцы гнали его вперёд, будто каждая секунда промедления могла стоить Насте жизни.

Он знал, куда бежать. Знал, на какой станции метро она должна была сесть, — они говорили об этом раньше. И теперь улицы, дома, светофоры мелькали перед глазами серыми пятнами, в то время как он, едва касаясь земли, нёсся туда, где мог найти её след.

Но, когда он оказался у входа в метро, там царила тишина. Железные ворота были закрыты, витражные лампы тускло светили, отбрасывая на асфальт холодные круги. Ни души.

И всё же он почувствовал её — едва уловимый, нежный запах Насти, в котором всегда было что-то, что для него значило дом. Этот след рванул его сердце, он вцепился в него, как утопающий в спасательный круг, и пошёл по нему…

И вдруг — обрыв.

Резкий, ядовитый запах ударил в ноздри. Листья какой-то травы, впитавшие чужой злой умысел, хлестнули его по обонянию. Запах, который рвал на части его нюх, стирал всё остальное, как туман стирает линии горизонта.

Нос обожгло, глаза заслезились. Он несколько раз резко чихнул, пытаясь пробиться сквозь эту вонючую пелену, но тщетно. Мир стал пустым — пустым от запахов, пустым от её следа.

И эта пустота оказалась страшнее любой боли.

Он стоял на пустынной улице, грудь тяжело вздымалась, когти рвали снег, а в сердце билось одно: она где-то там, в темноте, а я слеп и глух к её зову.

Волк внутри рвал его изнутри, требуя бежать, искать, ломать стены, поднимать город на уши. Но разум знал: сейчас он как охотник без глаз и ушей. И это знание было хуже любых ран — потому что каждая секунда могла стать последней для Насти.

Рома уже не различал, где кончается он и где начинается его волк. Сознания слились в единый поток ярости и боли, и это единство не пугало его ни на секунду. Потеря контроля? Чушь. Это был их общий контроль — хищный, неумолимый, беспощадный.

Он знал одно: не если, а когда они найдут Андрея, тот будет рван в клочья. Но не при ней. Никогда при ней. Настя не должна увидеть, на что они способны. Для неё — он всегда будет тем, кто защитит, а не разрушит.

Они мчались по ночной Москве, тяжёлые лапы с глухим шлепком врезались в слякоть, разбрасывая в стороны грязный снег. Лёд хрустел под когтями, морозный воздух обжигал ноздри, но ничто не могло их остановить.

Сквозь дыхание — пар, сквозь сердце — только одно слово, билось в такт каждому прыжку:
Настя. Настя. Настя.

Волк нес его тело, не останавливаясь ни на секунду. Пустые улицы, тёмные переулки, редкий гул машин где-то вдалеке — всё пролетало мимо, не задерживаясь в сознании.

— Мы его найдём, — хрипло выдохнул Рома внутри, чувствуя, как их общий пульс бьёт в висках.

Найдём. Разорвём. Но не при ней, — отозвался волк, и в его голосе была стальная уверенность.

Вдруг они остановились. Волк задрал морду к небу и протяжно, глухо завыл, рвя ночную тишину. Этот вой был зовом — не к другим волкам, нет. Это был зов к самой тьме, к миру, к любым силам, что могли бы указать дорогу. И в этом вое была клятва: пока дыхание есть в груди, Настю не отнять.

Они рванули дальше. Теперь каждый шаг был быстрее, сильнее. Они искали хоть слабейшую ниточку её запаха, даже сквозь ядовитый привкус травы, что мешала чутью. И чем дольше запаха не было, тем глубже и холоднее становилась их ярость.

Они бежали уже далеко за МКАД, холодный воздух хлестал по морде, в лёгкие врывался обжигающий мороз, а лапы с каждым прыжком всё глубже врезались в утрамбованный обледенелый снег. И вдруг — тонкий, почти неуловимый звук прорезал шум их бега.

Всхлип.
Её всхлип.

Не просто звук — в нём был целый океан ужаса, беспомощности и боли. Этот звук вонзился в них, как раскалённый клинок, и всё внутри вспыхнуло новым, безумным огнём.

— Это она, — выдохнул Рома внутри, чувствуя, как сердце обрушилось вниз, а потом резко рвануло в горло.

Она. Жива. Но боится до костей, — ответил волк, и этот холодный, ровный тон звучал страшнее любой ярости.

Они не думали, куда свернуть — тело само выбрало направление. Город остался позади, уступая место загородным шоссе, глухим перелескам, редким пятнам света от фонарей.

Дорога сменилась узкой тропой, снег под лапами стал мягче, но скрипучим, ветер стих, и это позволило им услышать звуки чище. Всхлип повторился — теперь чуть правее.

— Туда! — сорвался Рома.

— Вижу, — коротко бросил волк, и они слаженно, как один зверь, нырнули в тёмный просёлок.

Через несколько минут перед ними вырос забор — высокий, крепкий, с коваными узорами. За ним — двухэтажные дома в стиле «богатых дач»: панорамные окна, черепичная крыша, ровные дорожки, утопающие в снегу. Свет от уличных фонарей здесь был мягким, почти золотым, и казался неуместным в этой тишине, прерываемой только их дыханием.

— Богатый посёлок, — процедил Рома. — Тут всё под камерами.

— Пусть смотрят. Сегодня они увидят, что такое волк, ищущий свою пару, — в голосе волка было что-то первобытное, угрожающее.

Они подошли ближе. Лапы почти не издавали звука, дыхание стало тише — инстинкт охотника взял верх. Перед коваными воротами волк замер, поднял морду и вдохнул — трава всё ещё сбивала нюх, но в глубине этого химического тумана Рома клялся, что чувствует слабый след её страха.