Десять дней до нашей любви

Глава 2. Виталий

Дверь закрылась, оставив снаружи мороз, пушистого урагана самоеда и хозяйку. А еще её смущённую, немного виноватую улыбку. Я прислонился лбом к прохладному стеклу окна, выдыхая, чтобы растопить маленький инейный круг.

«Ангелина».

Её имя пульсировало в голове, словно отбивало такт моему неровному дыханию. Я пытался собраться с мыслями, унять странное волнение, но каждое усилие лишь крепче впечатывало это имя в сознание.

Я оттолкнулся от окна и с механическим упорством принялся распаковывать коробки. Каждой вещи — своё место, чёткий порядок, не терпящий возражений. Ноутбук занял позицию на строгом деревянном столе у окна. Папка с чертежами легла слева — под правую руку, как и положено. Книги выстроились на полке над камином, корешки вровень, словно солдаты на параде.

Этот распорядок, ясный и чистый, как девственный лист ватмана, стал моим спасательным кругом ровно год назад. С того самого дня, когда моя прежняя жизнь разлетелась на осколки, словно брошенный на пол хрустальный шар. С того момента, как я сделал «правильный» выбор — и теперь нёс эту правильность, как тяжёлый, неудобный, но якобы заслуженный камень на шее. Каждый день. Каждый час.

В воздухе плавал тонкий аромат дерева и свежести — запах нового начала, стерильной чистоты, которой так легко прикрыть пустоту. Я почти позволил себе расслабиться, почти поверил, что всё в порядке, что эта упорядоченная тишина — и есть моя новая реальность.

И тут в этой хрустальной тишине прозвучала она — знакомая мелодия, от которой внутри всё сжалось.

Тревожная, полная невысказанной заботы.

«Батя».

— Алло, бать, — сказал я, старательно выравнивая голос, придавая ему бодрые, почти беспечные нотки. — Как ты?

— Ты забыл мне позвонить… — в его голосе не было упрёка, только тихая, почти невесомая обида.

Я зажмурил глаза, сжал пальцами переносицу, словно пытаясь выдавить из себя нужное, правильное слово.

— Прости, бать. Замотался. Доехал отлично. Место хорошее. Тишина.

— Это главное, сынок, тишина, — отозвался он. Его голос, ещё недавно такой мощный, раскатистый, теперь звучал тонко, будто потрёпанная по краям ткань. Инсульт — «микро», как успокаивали врачи, — украл у него часть былой силы и всю беззаботность. Теперь он жил в состоянии перманентной осторожности, и я вместе с ним. — Ты уж отдыхай там, правда. Не работай. Ты себя совсем загоняешь.

«Не работай». Легко сказать. Работа — это единственное, что не требовало объяснений и не предавало. Архитектура молчала, принимала любую форму, которую я ей придавал, и не задавала болезненных вопросов. В ней не было ни упрёков, ни тревог, ни этой вязкой, разъедающей вины, которая оседала на плечах каждый раз, когда я слышал его ослабленный голос.

— Обязательно отдохну, — солгал я гладко, почти не запнувшись. — Как сам? Давление мерил?

— Да, да, — поспешил он ответить, будто боялся, что я начну настаивать. — Всё в норме. Чуть повыше обычного, но доктор сказал — это нормально при смене погоды.

Я невольно сжал телефон в руке. «Чуть повыше» — это сколько? 140? 150? А если 160? Почему он никогда не называет точные цифры?

— А таблетки принял? — спросил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал буднично, без навязчивой тревоги.

— Конечно, сынок, конечно. Всё по расписанию. Не переживай за меня.

«Не переживай». Как будто это так просто. Как будто можно просто взять и перестать прокручивать в голове бесконечные сценарии: «а если вдруг…», «а что, если…».

Пока он подробно, с цифрами и оговорками — «давление утром 135/85, вечером 140/90, пульс в норме, таблетки принимаю строго по расписанию, а вот сон… сон, знаешь, не очень» — отчитывался о своём состоянии за последние сутки, я смотрел в окно на заснеженные ели. Внутри всё сжималось знакомой, тугой пружиной вины. Вины за то, что я здесь, а он там. Вины за то, что год назад, когда Лена получила тот контракт в Милане, я даже не смог всерьёз обсуждать переезд.

Папа только‑только начал выкарабкиваться после больницы, он был как ребёнок — беспомощный и напуганный. Каждый его шаг требовал внимания: то забывал, где лежат очки, то не мог вспомнить, выпил ли лекарство. Я представлял, как он сидит один в той квартире, прислушивается к своему сердцу, а рядом никого…

«Я не могу его бросить», — сказал я ей тогда.

«А меня можешь?» — спросила она.

И я… отпустил. Разбил два сердца вместо одного. Её — прямым текстом. Своё — молча, изо дня в день.

— …а Леночка на той неделе звонила, — вдруг прозвучало в трубке, выдергивая меня из тягучей трясины воспоминаний.

Леночка. От этого уменьшительно‑ласкательного у меня похолодело в груди. Папа всегда так её называл — с тёплой, почти отеческой нежностью. Как будто она не взрослая женщина, уехавшая за три тысячи километров, а по‑прежнему его маленькая «Леночка», которую он учил кататься на велосипеде, когда мы были детьми.

— Пап, не надо, — произнёс я тише, но твёрже, чем планировал. — Мы не общаемся. И… не надо об этом.

— Да‑да, конечно, — поспешно согласился он, и я почти физически ощутил, как он спохватился, испугался, что задел меня. — Я просто… просто подумал, может, ты захочешь знать. Она спрашивала про тебя.