Десять дней до нашей любви

Глава 4. Виталий

Тишина после столкновения в сугробе оказалась обманчивой — она не просто звенела у меня в ушах, а пульсировала, словно собственное сердце, отбивающее сумасшедший ритм. И сквозь этот назойливый звон настойчиво пробивался её смех — смущённый, искренний, будто первый глоток воздуха после долгого ныряния в ледяную бездну.

Я сидел за столом, уставившись в экран ноутбука. Линии будущего небоскрёба «Согласие» — моего проекта, над которым я провёл бессонные ночи, — вдруг предстали передо мной до абсурда прямыми и бездушными. Они выглядели как насмешка, как молчаливое обвинение в том, что я пытался спрятаться за чертежами от всего живого и непредсказуемого.

Эти линии я вычерчивал с маниакальной точностью, будто возводил неприступную крепость. Крепость, которая должна была защитить меня от реальности: от отца в больничной палате, чья рука судорожно сжимала мою, не в силах выговорить ни слова после инсульта; от Лены, чьи глаза в аэропорту были сухими и бесконечно далёкими, словно между нами уже пролегла бездонная пропасть.

«Ты сделал выбор, Виталик, — её голос прозвучал тогда холодно и отчётливо, как удар метронома. — Не притворяйся, что это далось тебе тяжело».

Слова эхом отдавались в голове, смешиваясь с пульсирующей тишиной и её смехом, который пробивался сквозь звон в ушах, напоминая, что жизнь всё ещё бьётся где‑то рядом, несмотря на все мои попытки отгородиться от неё.

Север, свернувшись калачиком на коврике, издал во сне едва уловимый скулёж — такой тонкий, будто эхо вчерашнего вихря из белой шерсти. Этот звук пронзил тишину, словно игла, и в нём читалась беззащитная нежность, от которой у меня сжалось сердце.

Он был единственным, кого я не отпустил. Не смог.

Помню ту зиму — ледяную, беспощадную, когда всё вокруг рушилось, рассыпалось в прах, будто карточный домик под порывом ветра. Именно тогда я взял его щенком. Маленький комочек тепла, дрожащий от холода и страха, но уже отчаянно цепляющийся за жизнь.

По ночам он спал у меня на груди. Его дыхание — ровное, горячее — проникало сквозь ткань рубашки, согревая не только кожу, но и что‑то глубже, там, где уже почти не оставалось тепла. Каждый вдох и выдох напоминал: «Смотри, какая‑то жизнь всё ещё бьётся. Бьётся в такт твоему сердцу».

В те минуты, когда тьма за окном казалась бесконечной, а мысли — удушающими, его присутствие было единственным якорем. Он не задавал вопросов, не требовал объяснений, не осуждал. Просто был рядом — живое доказательство того, что даже в самой глухой метели может найтись место для тепла.

И сейчас, слушая его сонное поскуливание, я понимал: этот маленький комочек шерсти стал не просто питомцем. Он стал той ниточкой, которая удерживала меня на грани, не давая окончательно раствориться в холоде и пустоте.

Я откинулся на спинку стула, пытаясь ухватить хоть за одну мысль, привести их в порядок. Закрыл глаза, сосредоточился на дыхании…

Нет.

Бесполезно.

Мысли разбегались, словно испуганные птицы, оставляя после себя лишь тревожный гул. Я резко встал, будто движение могло разорвать этот замкнутый круг, и подошёл к окну. Нужно было проветрить голову — переполненную призраками прошлого, шёпотом невысказанных слов и образами, которые упорно не желали растворяться.

За стеклом царило безмолвное волшебство: снег падал густо, неспешно, словно время здесь замедлило свой бег. Он мягко укрывал землю, засыпая следы нашего вчерашнего падения.

И тогда я увидел её.

Ангелина была у себя во дворе. Но она была не одна.

Рядом с её самоедом, который носился кругами, взметая снежные брызги, стоял… ретривер. Золотистый, улыбчивый, с этими характерными глуповато‑добрыми глазами, которые, кажется, излучали чистое, незамутнённое счастье. А рядом — его хозяин. Мужчина примерно моего возраста, в яркой синей куртке, с дурацким лицом и такой выразительной жестикуляцией, что её можно было разглядеть даже с тридцати метров.

Он что‑то говорил, показывая на телефон. Ангелина наклонилась, и её рыжие волосы, словно огненная волна, выскользнули из‑под шапки. Она улыбнулась.

Не смущённой, робкой улыбкой, что мелькнула в сугробе, когда наши взгляды случайно встретились. А широкой, непринужденной, что дарится легко, без задней мысли, без оглядки на прошлое. Улыбкой, в которой не было ни тени напряжения, ни намёка на неловкость.

Я замер, чувствуя, как внутри что‑то сжалось. Это было не ревность — скорее странное, щемящее ощущение, будто я увидел что‑то очень настоящее, очень живое, но при этом совершенно недоступное для меня.

Что‑то, что существовало в параллельной реальности, куда мне не было хода.

Снег продолжал падать, укрывая мир белой пеленой, а я стоял у окна, пытаясь понять, почему эта простая сцена — женщина, смеющаяся в заснеженном дворе, мужчина с собакой, беззаботный разговор — вдруг заставила моё сердце сжаться так сильно.

Я стоял у окна, и прошлое нахлынуло волной, выдергивая меня из настоящего. Вот так же когда‑то, в школьной юности, я замерял шагами танцпол на дискотеках — выверял каждый шаг к девушке по сложному, вымученному алгоритму. Продумывал фразы, репетировал улыбку, рассчитывал угол подхода… И всё равно каждый раз терпел крах. А рядом другие парни просто подходили, шутили, смеялись — и девушки улыбались им в ответ, будто это было так же естественно, как дышать.