Десять лет до...

Глава 3

Скрип половицы под тонким ковром оглушил в мёртвой, давящей тишине замка. Каждый звук казался здесь преувеличенным, усиливающим ощущение беззащитности. Лана двигалась лихорадочно, её руки дрожали, но тело действовало почти беззвучно, подчиняясь инстинкту самосохранения. Пальцы, не слушаясь, судорожно сгребали в дорожную сумку самое необходимое – жалкую горсть вещей, призванных стать её новым началом. Где-то там, в условленном месте, её уже ждал Леон. Мысль о нём была двойственной: одновременно маяком надежды, ведущим к спасению, и путами страха, приковывающими к месту.

Она как раз застёгивала кожаную пряжку сумки, когда за спиной раздался тихий, почти неслышный щелчок. Дверь, которую она точно помнила запертой – она сама проверяла её перед тем, как начать собираться – плавно, беззвучно открылась. Лана замерла, словно пойманная в ловушку. Сердце оборвалось, сжавшись от леденящего ужаса.

На пороге стоял Январь.

Он не вошёл. Он заполнил собой дверной проём, и воздух в комнате мгновенно стал гуще, холоднее, словно кто-то открыл окно в морозную ночь. На нём была простая белая рубашка, расстёгнутая у ворота, открывая взгляду тонкую полоску загорелой кожи, и тёмные брюки. Но даже в этой простоте сквозила какая-то первобытная, хищная элегантность, свойственная тем, кто не нуждается в украшениях, чтобы внушать трепет.

— Собираешься куда-то, моя милая? — его голос был бархатным, почти ласковым, но с теми ледяными нотками, которые проникали под кожу и заставляли по спине Ланы пробегать судорожную волну мурашек.

Он медленно обвёл взглядом комнату, его взгляд скользил по вещам, будто изучая их, и на долю секунды задержался на полупустой сумке, замершей на кровати. Узнал. Она увидела это в его глазах – мимолётное, но абсолютно чёткое понимание. Всё пропало. Леон…

— Я… просто убиралась, — пролепетала она, голос предательски дрогнул, выдавая её с головой.

Январь усмехнулся, медленно, словно наслаждаясь моментом, шагнув внутрь. Он прикрыл за собой дверь, тихо щелкнув замком, отрезая единственный путь к отступлению, превращая комнату в ловушку.

— Не лги. От тебя так и разит тревогой.— Он сделал ещё шаг, и Лана инстинктивно отступила, пока не упёрлась спиной в холодную, шершавую каменную стену. Он наклонился немного вперёд, и в этот момент его глаза потемнели, превращаясь в два бездонных колодца бесконечной, поглощающей ночи. — Я голоден.

Паника была двоякой: животный, первобытный ужас перед хищником, чья сила была очевидна, и отчаянный, раздирающий страх за Леона, который, возможно, уже ждал внизу, не подозревая о надвигающейся беде.

Но Январь, казалось, истолковал всё по-своему. Он склонил голову набок, с любопытством разглядывая её дрожь, словно учёный, изучающий редкое, извивающееся насекомое перед тем, как его уничтожить.

— Тш-ш-ш… — прошипел он неожиданно мягко, его голос теперь звучал почти как соблазн. — Ты вся дрожишь. Так не пойдёт. Это портит вкус. — Он медленно провёл кончиком пальца по своей нижней губе, и этот жест показался Лане невероятно отвратительным. — Успокойся. Я принесу вина. Спускайся, как будешь готова.

Он говорил это как приказ, облечённый в обманчивую, фальшивую заботу, словно предлагая ей сладкий яд.

Январь развернулся и пошёл к двери, его силуэт казался почти нереальным в мягком свете, пробивающемся сквозь узкое окно.

И в этот момент мир для Ланы сузился до одной точки. Его спина. Широкая, облачённая в тонкую ткань белой рубашки, которая, казалось, притягивала к себе все тени замка. Он никогда, ни разу за всё это время не показывал ей спину. Всегда держал её в поле зрения, контролировал каждый её вдох, каждый взгляд. Всегда был лицом к лицу.

Холодный, твёрдый вес в кармане старой куртки. Голос из прошлого, из подпольной сети таких же отчаявшихся, которым нечего было терять: "Одна пуля. Серебряная. Целься в сердце. Другой возможности не будет".

Шанс. Единственный.

Сейчас или никогда.

Её рука метнулась под подушку, словно одержимая, выхватывая заветный предмет. Пальцы, всё ещё дрожащие, сомкнулись на холодной, гладкой рукояти.

— Не двигайся, — приказала она. Голос – хриплый, ломающийся, но вдруг обретший стальную жёсткость.

Январь замер у самой двери. Но он не замер надолго. Медленно, с ленивой, пугающей грацией хищника, он начал оборачиваться. Не было ни удивления, ни страха в его движениях, только странное, всепонимающее любопытство, словно он предвидел это. Когда он полностью развернулся, его взгляд упал на пистолет в её дрожащей руке. На его губах заиграла усмешка – не удивления, а зловещего предвкушения.

— Стреляй, — сказал он. Властно. Почти весело.

Лана вздрогнула, чувствуя, как ствол пистолета, который казался ей таким тяжёлым, ходит ходуном. Её мир перевернулся. Она ожидала чего угодно: ярости, нападения, мольбы, даже попытки её остановить. Но не этого приказа.

— Почему?.. — выдохнула она, чувствуя, как слёзы ужаса и растерянности, невыносимого страха застилают глаза, делая мир вокруг неё мутным.

— Нужно быть благодарной, когда тебе идут на уступки, — сказал Январь, делая шаг в её сторону. Потом ещё один. Он сокращал дистанцию, его пугающая, широкая улыбка становилась всё шире, как пасть хищника.

Паника затопила сознание, вытесняя все мысли. Инстинкт выживания взял верх. Лана закричала, от страха и нажала на курок.

Оглушительный грохот разорвал тишину замка, казалось, на молекулы. Её отбросило назад, удар от отдачи был сильным, резким. Прямо по центру груди Января, на тонкой ткани белой рубашки, мгновенно расцвело алое пятно, расплываясь, как акварель, нанесённая мокрой кистью. Он замер, удивлённо глядя вниз, словно не мог поверить в происходящее.

Победа? Неужели это победа?

Но на её глазах края раны задрожали, словно живая ткань, и начали стягиваться. Кожа, будто по волшебству, смыкалась, выталкивая серебряную пулю. Через мгновение на его груди не осталось и следа, кроме рваной дыры в рубашке и расплывающегося пятна крови, которое, казалось, тоже начинало затягиваться. Пуля с тихим, металлическим звоном упала на каменный пол.