Десять тысяч над землей

Глава 1

Если бы существовал прибор, измеряющий концентрацию тоски по отпуску, его стрелка в этот момент зашкалила бы, сломалась и печально повисла в красной зоне. Казалось, всего несколько часов назад мы, оглушённые шумом трапа и волной влажного, солёного воздуха, ворвались в лето — настоящее, пальмовое, пахнущее жареными мидиями и обещаниями. А теперь стояли на бетонке, и в нос уже бил стойкий, неистребимый запах авиакеросина — химически-горький аромат возвращения в реальность.

Портал закрывался.

Так бы сказал мой отец, капитан дальнего плавания воздушных океанов в отставке. «Ева, запомни: самолёт — это не транспорт, — любил он повторять, показывая на свои старые фотографии у фюзеляжа. — Это временный портал. А командир экипажа — тот, кто поворачивает ключ. Ключ этот выточен из дисциплины и спокойствия. Любой сбой в системе — и портал может выбросить тебя совсем не там, где ты планировал».

Я смотрела на серебристый Airbus A320, замерший под струями предполётного душка, и думала, что папины порталы почему-то всегда везут меня обратно: из каникул — к учебникам, из свободы — к ожиданиям. Из лета — прямиком в начинающуюся промозглую осень, которая уже витала в прохладном бризе, гулявшем по лётному полю.

— Ну что, команда, финальный чек-лист! — голос Алины, нарочито бодрый, прорезал мои мысли. Она с лёгким стуком поставила на асфальт огромную пляжную сумку, битком набитую ракушками, загорелыми платьями и магнитами на холодильник в виде дельфинов с кривыми улыбками. — Пункт первый: море. Было? Было, засвидетельствовано тремя тоннами соли в волосах и отшелушивающейся кожей на носу. — Она театрально провела рукой по-своему идеально ровному, бронзовому носу. — Пункт второй: загар. Имеется, кроме мест, скрытых купальником, которые теперь напоминают карту белых пятен.

— Ох, не напоминай, — простонала Катя, поправляя бретельку майки. — Я вчера три часа оттирала следы от купальника. Выглядела, как заправская зебра.

— Пункт третий, — Алина сделала драматическую паузу, подмигнув, — и самый главный. Роман. Или, как минимум, его подобие, намёк, прелюдия… Ну, ты поняла. Катя, отчёт!

Катя, словно ждала этой команды, с торжествующим видом взметнула вверх свой телефон. На экране светилось фото: она, загорелая и смеющаяся, обнимала улыбчивого парня с ясными глазами и в футболке с логотипом пляжного бара «У Славы».

— Бармен Слава! — прокричала она, будто представляя участника конкурса. — Две бесплатные порции мохито, один рассвет на пустом пляже и три селфи для инсты. Результат — положительный!

Мы зашлись в смехе, привлекая взгляды других пассажиров, копошившихся у стойки регистрации на наш рейс. Катя, наша главная искательница приключений и коллекционер сердец, никогда не возвращалась без трофея.

— Алина? — переключила я взгляд на вторую подругу, известную своим скептицизмом и любовью к сложным персонажам.

— Э-э-э… — Алина сделала виноватое лицо, покрутив в пальцах коктейльную соломинку с привязанным к ней бутафорским обручальным кольцом — сувениром из лавки у моря. — Роман не состоялся. Зато был потрясающий флирт с инструктором по виндсёрфингу. Парень был красив, как греческий бог, и нем, как рыба. Все общение — жесты, улыбки и его попытки поймать меня, когда я в очередной раз вылетала с доски. Романтично и экстремально. Считаю, пункт выполнен наполовину.

— Наполовину! — фыркнула Катя. — Это как «наполовину беременна». Было или нет?

— Было напряжение! — парировала Алина. — Электричество в воздухе. А теперь, — она повернулась ко мне, и в её глазах загорелся знакомый огонёк охотницы за сплетнями, — наша главная затворница и летописец. Ева. Предъявляй трофеи. Не в смысле фотографий закатов, а в смысле… живых людей.

Обе уставились на меня, и я почувствовала, как на щеках расходится предательский румянец. Я потянулась к своему самому надёжному щиту — чёрному футляру с фотоаппаратом, висевшему через плечо.

— У меня трофей — три гигабайта, — сказала я, похлопывая по футляру. — Портреты местных рыбаков, макро-съёмка медуз, пять разных ракурсов старой генуэзской крепости и ни одного разбитого сердца. Идеальный баланс, как говорят пилоты. Нулевой ущерб.

— Ску-ко-ти-ща! — протянули они хором, и снова засмеялись, а я присоединилась, зная, что они правы. В этом и был мой отпускной чек-лист: наблюдать, ловить кадры, сохранять дистанцию. Быть в событии, но не внутри него. Этому меня тоже учил отец: «Хороший пилот всегда на шаг впереди ситуации, он её анализирует, а не проживает».

Но сейчас, глядя на их смеющиеся лица, на эти дурацкие магниты и соломинку-кольцо, мне вдруг стало неловко за свою осторожность. Будто я пропустила какую-то важную часть программы, оставшись в кокпите, в то время как другие наслаждались полётом.

— Ладно, хватит переживать, — будто угадав мои мысли, сказала Алина, хватая свою сумку. — Впереди ещё полтора часа полёта. Может, там тебе повезёт. Стюарды иногда бывают ничего.

— Ага, особенно когда раздают курицу с рисом или рыбу с картошкой, — усмехнулась я, следуя за подругами к стеклянным дверям терминала.

Внутри царил привычный предполётный хаос: очередь на контроль, гул голосов, плачущие дети, мерный гул систем вентиляции. Но для меня, выросшей среди отцовских рассказов, это был не хаос, а сложный, но понятный ритм. Вот равномерный гул компрессоров кондиционирования — «давление в салоне в норме», как сказал бы папа. Вот ровный, без скрипов, звук выдвигающихся тележек с багажом — «ходовая в порядке». Я машинально отмечала эти детали, как занудный автомат, и это успокаивало.

Мы протиснулись к нашему выходу, прошли контроль, и вот он — длинный рукав трапа, пахнущий резиной и антисептиком. Последние шаги по твёрдой земле.

В салоне пахло уже иначе: стерильной чистотой, едва уловимым ароматом подогреваемых булочек из камбуза и тем самым особым, «самолётным» воздухом — сухим, прохладным, будто профильтрованным через тысячи километров полётов. Я вдохнула полной грудью, проходя к своему месту — 22А, у иллюминатора. Алина плюхнулась рядом, на 22В, Катя — через проход.