Десять желаний моего мёртвого друга

Глава 4: Новенький с глазами как осеннее небо и первое желание

Дни сливались в липкую паутину, а в трейлере за заправкой теперь жили только вороны. Они каркали, когда Эмили подходила, будто спрашивали: «Ты ищешь того, кто уже стал тенью?»

Письмо пришло ровно через месяц. Конверт был холодным, будто пролежал в морозилке. Его почерк, обычно размашистый, теперь казался дрожащим:

*«Эмили, если ты это читаешь, меня нет. Не плачь у школьных стендов — ненавижу слёзы. Внутри список. Десять желаний. Не спрашивай почему. Просто... сделай это вместо меня.

P.S. Тот рассказ о мальчике — он был лучшим, что я читал. Ты должна писать дальше.

Люк»*

Внизу, под номерами, мелким шрифтом: «Извини, что соврал про отпуск. Не хотел, чтобы ты видела, как я таю».

Эмили уронила лист, и он закружился в воздухе, словно осенний лист. За окном грохотал гром, но дождя не было — будто небо тоже замерло, читая её мысли.

Она подняла список. Первое желание:

1. Станцуй под дождём на крыше старого гаража на Персиковой улице. Да, именно в том ужасном жёлтом платье, которое ты ненавидишь.

И тут она вспомнила. Тот самый день, когда они прятались от ливня в трейлере. Она тогда сказала: «Ненавижу дождь. Чувствую себя золотой рыбкой в аквариуме». А он, рисуя на стекле конденсате, ответил: «Тогда однажды я заставлю тебя станцевать в нём. Чтобы ты поняла — даже рыбки могут летать».

Эмили сжала список так, что бумага врезалась в ладонь. Где-то вдали завыла сирена скорой — звук, который она теперь будет слышать во сне.

— Ладно, Люк, — прошептала она, глядя на тёмные тучи. — Но если я заболею, я тебя придушу в следующей жизни.

А потом надела жёлтое платье.

Дождь хлестал по жёлтому платью, превращая ткань в липкую вторую кожу. Эмили цеплялась за ржавую лестницу гаража, её пальцы скользили по мокрым перекладинам. «Он бы сказал, что я сошла с ума», — подумала она, втаскивая себя на крышу. Ветер рвал волосы, смешивая слёзы с дождём. Где-то внизу, в луже, отражался размытый свет фонаря — единственный свидетель её безумия.

Первые шаги были как в кошмаре: ноги подкашивались, жёлтая ткань обвисала, будто протестуя. Она вспомнила, как Люк рисовал на её тетради карикатуру: «Эмили-курица в платье-пенал». Тогда она швырнула в него ластиком. Теперь же закричала в пустоту:
— Доволен?!

Гром грохнул в ответ. И вдруг… она засмеялась. Горько, истерично, до боли в рёбрах. Потом закружилась, подняв руки к тучам. Платье хлопало по ногам, как пойманная рыба, а дождь забивался в рот, солёный от слёз.

— Ты обещал научить меня не бояться! — крикнула она, спотыкаясь о бутылки, оставленные бродягами. — Где твои уроки теперь, гений?!

Ветер принёс запах полыни — точь-в-точь как в трейлере Люка. Эмили замерла. Перед глазами всплыло его лицо в последний день: бледное, с синяками под глазами, но всё так же улыбающееся. «Знаешь, почему я выбрал тебя? — сказал он тогда, разбирая её рассказ. — Ты пишешь о полётах, но сама боишься даже высунуться из скорлупы».

— Я ненавижу тебя! — завыла Эмили, бросая в темноту каблук, сорванный с туфли. — Ненавижу, что ты заставил меня…

Но тут голос сломался. Она упала на колени, скребя ладонями по гравию крыши. В кармане жгло семечко от того самого яблока — теперь оно стало обугленным, как её сердце.

И тогда она услышала. Сначала подумала — галлюцинация. Но нет… Гитара. Ту самая мелодия Лины, что Люк играл в трейлере. Звук лился из разбитого окна гаража, где бомж в пропитанной алкоголем шапке тыкал в струны грязными пальцами.

Эмили встала. Задыхаясь, начала танцевать снова — уже не для Люка, а вопреки. Каждый поворот выбивал из лёгких память: его кашель, который она игнорировала; его шутки о смерти, которые не были шутками. «Мы оба лгали, — поняла она. — Я — что не люблю его. Он — что не боится».

Когда музыка стихла, она лежала на спине, глядя, как молнии рвут небо. Дождь стихал. Где-то вдали, на железной дороге, прогудела сирена поезда — того самого, что однажды увезёт её из Элмвуда.

— Ладно, — прошептала Эмили мокрой бумаге списка, прилипшей к ладони. — Что там дальше?