Десять желаний моего мёртвого друга

Глава 5: Второе желание

2. Укради книгу из библиотеки. Ту, что ты всегда боялась взять — «451° по Фаренгейту».

Она фыркнула. Даже мёртвый, он знал её лучше всех. Эта книга стояла на верхней полке, помеченная как «не рекомендовано для учащихся». Директор считал Брэдбери «поджигателем умов».

— Гори оно всё огнём, — сказала Эмили, спускаясь с крыши. Жёлтое платье оставляло за собой след, будто шлейф призрака.

А на следующий день, когда библиотекарша отвернулась, она сунула книгу под свитер. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет и закричит: «Вор!». Но Люк был прав — запретное слово жгло сильнее пламени.

Выйдя на улицу, Эмили открыла первую страницу. На ней красовалась его почеркашка: «Теперь ты соучастница. Приветствуем в клубе бунтарей».

Она прижала книгу к груди. Где-то в небе каркнула ворона — или это Лина смеялась, глядя, как две истории сплетаются в одну.

Книга жгла ладонь сквозь свитер, словно украденный не текст, а кусок раскалённого угля. Эмили шла, прижимая её к рёбрам, и каждый шаг отдавался звоном в висках: «Воровка. Предательница. Безумица». Даже воздух в Элмвуде внезапно стал густым, как сироп, — будто весь городок следил за ней через запотевшие окна.

Она свернула за угол почты, где треснутая скамейка пряталась под клёном. Дрожащими пальцами раскрыла обложку. Страницы пахли пылью и чужими тайнами, а между ними лежала закладка — чёрное перо ворона, обёрнутое в листок с цифрой «3». На обороте почерк Люка:

«Поздравляю с первым бунтом. Теперь беги к старой водонапорной башне. Там найдёшь то, что поможет сжечь страх. P.S. Не смей прятаться в трейлере — вороны не украдут твою трусость».

Эмили сжала перо. Оно впилось в кожу, оставив крохотную царапину. «Он всё продумал. Даже после…» — мысль обожгла сильнее ранки. Она встала, глядя на башню, что возвышалась над городком как ржавый исполин. Туда не ходили даже бродяги — говорили, в её тени пропадают дети.

— Ладно, призрак, — пробормотала она, пряча книгу в рюкзак. — Но если там паук размером с мою голову, я выставлю тебя главным злодеем в следующей главе.

Дорога петляла через пустырь, где ржавые машины торчали из земли, как скелеты древних чудовищ. Ветер шептал в ухо: «Вернись. Сдай книгу. Скажи, что это шутка». Но ноги шли вперёд сами, будто Люк вёл её за ниточки, привязанные к запястьям.

У подножия башни валялась жестяная коробка, расписанная звёздами и полустёртыми словами: «Для той, что решилась на бунт». Внутри — рация с наклейкой «L+L», фонарик и… спички. На крышке коробки надпись:

«451° — температура, при которой горит бумага. Но некоторые истории жарче. Сожги то, что держало тебя в клетке. А потом скажи в рацию: „Готово“. Не бойся — я не отвечу. Но услышу».

Эмили выдохнула. В рюкзаке лежала пачка её старых рассказов — те, что она считала недостаточно хорошими. Страницы с пометками «Слишком глупо», «Никто не поймёт». Она достала их, разложив на ржавой плите. Рука дрожала, зажимая спичку.

— Ты доволен? — шепнула она, поднося огонь к углу первой страницы. — Умираешь, а всё манипулируешь.

Бумага вспыхнула, осветив граффити на стене башни: силуэты мальчика и девочки, держащих руки над костром. Эмили узнала стиль Люка — резкие линии, будто вырванные из ночного кошмара. Пламя пожирало слова, и с каждым сгоревшим «не могу» в груди росло что-то острое, колючее.

— Я ненавижу фантастику! — крикнула она вдруг, швыряя в огонь рассказ о принцессе-драконе.
— Ненавижу латте с ванилью! — ещё одна страница, исписанная её почерком в 14 лет.
— И тебя ненавижу! — это уже о Люке. Но голос сорвался на полуслове.

Когда рация запищала, она едва не уронила её в костёр. Из динамика послышался шум — точь-в-точь как в трейлере: скрип двери, шелест бумаг, а потом… гитара. Три аккорда из мелодии Лины. И тишина.

Эмили прижала рацию к уху, словно могла втянуть звуки обратно. Ветер разметал пепел, и среди чёрных хлопьев мелькнул недогоревший листок. Она подняла его. Своя же фраза: «Аэлита боялась, что крылья — это обман».

— Готово, — прошептала она в рацию. Голос звучал хрипло, как у Люка в последние дни.

На обратном пути заметила, что карман рюкзака оттопырен. Внутри — новая тетрадь. Чёрная, как та, что она прятала под кроватью, но с гравировкой на обложке: «Истории, которые выжили». На первой странице его почерк:

«Теперь ты обязана. Для тех, кто боится жечь свои клетки».

А когда вернулась домой, мать, впервые за годы, спросила не о работе или уроках:
— Это… кровь на руке?

Эмили посмотрела на засохшую царапину от пера.
— Нет, — ответила, пряча тетрадь за спину. — Это след от крыла.

Коробка с воздушным шаром лежала под кроватью, как запретный плод. Эмили достала её на рассвете, когда родители ещё спали. Внутри — алый шар, свёрток пергаментной бумаги и кассета с надписью «Для трусишки». Она вставила её в старый плеер отца, затаив дыхание.

Сначала — шум, будто ветер в трейлере. Потом голос Люка, живой и насмешливый:
— Эй, если ты это слышишь, я всё ещё держу пари, что ты струсишь. Воздушный шар? Серьёзно? Думал, ты хотя бы до третьего желания не дойдёшь…

Он засмеялся, и этот звук пронзил её насквозь. Эмили сжала плеер так, что корпус затрещал.

— …Ладно, признаю — сам боялся высоты. Помнишь, как мы залезли на водонапорную башню? Я тогда чуть не сблевал. Но ты… Ты даже дрогнуть не могла, пока я корчил из себя героя. В общем, пиши ему всё. Всё, что не успела. А потом отпусти. И да, если шар застрянет в дереве — это не считается.

Запись оборвалась. Эмили вынула кассету, заметив на этикетке мелкие цифры: *45:32*. Время? Дата? Или шифр, который он так любил.

Пергамент оказался плотным, как кожа. Она развернула его, и с листа посыпались засушенные лепестки — сирень, которую Люк сорвал в их первую встречу. Чернила уже выцвели, но его почерк всё ещё читался.