Детективный шаг депрессии на льду

Пролог:

Когда стоишь, когда в аду ты медленно листаешь свой дневник - твоя манера говорить всегда прекрасна. Она довольна, что сегодня ты сам себе внушил приличный ужас, где маленькие капли пота стекают символизмом прямо в ад. На льду ли ты стоишь, но чувствуешь в уме, как восторг уже не нужен, а только психологическое чутьё жизни сковывает насовсем. Твои близкие забыли о тебе, о твоём мире предвидения и только шелест бумаги видит их тени. Когда ты ходишь по городу и смысл проникновения в ад - ещё теплее, чем эта солнечная погода. На улице тихо, как будто всё замерло в непримиримой тоске и скуке с реальностью. Но ждёт ещё, что завтра ты напишешь новое бредовое осознание своего медленного ужаса. А потом как на льду будешь уговаривать себя не сходить по пути символизма вниз, а только кричать и плакать, что ещё не всё потеряно. Но могут ли твои близкие уметь осознать эти потери или они также в будущем слышат свой вопль между непримиримой сущностью выше других людей? Она то и дело поглядывает на твои письмена и трогает личное самолюбие, как будто холод унижения подкрадывается сегодня к зеркалу и вопит.

Там, где ты стоишь нет никого. Только образы самого себя ещё живут в пустынной предусмотрительности говорить чище и дальше, сбивая с толку твоих нынешних врагов. Но были ли они на предвзятом поле субъективного ужаса или опять хнычут в пустоте символизма этого мира? Эти слова, как образ публицистики могут напророчить тебе иное состояние восторга, а могут просто увести в небытие от личных невзгод. Этот сборник посвящён разбору личной, символической ноши искусства в себе, когда ты прочно стоишь на льду внутренних переживаний. Скатываясь от пророческого существования прямо на своё жизненное чутьё, в котором стало темно. Также, как и в твоей квартире, на том совершенном мире, исподволь которого на тебя смотрит многолюдный поток интересных людей. Они также вынесли субъективное чутьё из твоих образов литературы и видимое солнце уже не кажется таким горячим и зорким. Оно просто смотрит на тебя с обожанием, чтобы забыть внушаемый ужас жизни на этой Земле. Или на другой день вынести ещё кучу разновидностей потерянного ужаса в своём уме и настырно ухаживать над состоянием медленной смерти в руках. Когда уже дедуктивный свет предсказывает тебе, что всё кончено.

Ходить по льду городских улиц также мило и легко, как скользить по противовесу мысли в уме. Когда ты сам поднимаешь свои глаза напротив субъективности страха к лицу. Там ты задаёшься ещё одним вопросом: «А что же будет дальше?» - и не знаешь, что на него ответить самому себе. Этот мир стал для тебя совершенным, но не по математической траектории подсчёта времени, а просто, вглядываясь в стихи своего мимолётного настроения. Им также нелегко жить рядом с тобой и говорить автору, что сегодня происходит вокруг. На этом завеса жизни не снимает свой шёлк тоски, а только прочит личное право идти дальше и дальше, а потом сжимать новое чудо в руках. Как будто ты сам придумал свою жизнь внутри литературного образа и пишешь новое, подвывая себе под тон городских улиц. Забегая вперёд на возрастном поле переживаемого ужаса и дедуктивно складывая стихи в одну прочную картину смыслового управления своей моралью времени. На том же шагу, где и сам ты стоишь и мысли ходят вокруг единообразия смысловой утопичности быть писателем. А потом убегать от страха над точностью этой последовательной жизни, в которой ты сам и расставил ужас по непредвиденной точности смысловой конъектуры. Она жадно впилась сегодня в твои мысли и шаг за шагом предвидит ход любви писателя к своему творению. Если и неживому, то точно более снисходительному, чем вся твоя прошлая, символическая жизнь.