Дети Адама. Явь vs/and Навь

Глава вторая. Русалка.

1.

Меркулов спал беспокойно. Крутился, закусывал зубами подушку, стонал во сне. Снилось, что он, голозадым мальцом, сидит в подвесной люльке. Хохочет и раскачивается. Почему-то имело место быть стойкое ощущение - в доме он один.

Отец в церкви на службе, это Меркулов знал совершенно точно. Мама, на самом деле пережившая роды последнего сына всего на три месяца, "слышалась" голосом из огорода. Во сне его обычно досматривала старшая сестра. Но этой ночью Сашки в избе не было. Маленький Меркулов веселился один. Важно гоготал и улюлюкал. Взрослый Меркулов задергал на кровати ногами, сбивая одеяло в мятый ком.

Сон являлся с завидным постоянством и он знал, что случится дальше. Люлька перевернется, сестра замешкается и Меркулов полетит на деревянный пол.

В этот раз все было иначе. В избу шмыгнула старуха. Седая, лохматая, "неубранная". Распространяя удушающий аромат, она словно нырнула в колыбель и "вцепилась" взглядом в зрачки маленькому Меркулову. Мужчина успел разглядеть глаза ужасной старухи - такие же серые и колючие как у него - и только после этого с криком проснуться.

Любопытная луна опустила светящуюся полосу на подушку. Меркулов вытер со лба холодный пот и, понимая, что больше уже не уснет, встал. Накинул на плечи одеяло. Вышел из избы.

В такие ночи хорошо вспоминалось прошлое. На это раз Меркулов перебирал в памяти гродненские события. Он сам не понял, как убийства стриги замяли, списав смерть женщин на месть товарищу Лагунько со стороны недобитых полицаев. Читая материалы дела, Меркулов узнал, что в то время под Гродно разоблачили маскировавшуюся под лесорубную артель группу фашистов. Шло следствие и, совершенно неожиданно, вынырнула связующая нить. Знакомый бородатый дед, на серьезном глазу, признал в преступниках «недобитков», которые женщин товарища председателя исполкома поубивали, а потом в дом ломились и дИтю спать не давали". Роль Меркулова и Каминского сводилась к глупому «самонадеянно пошли на задержание, подставились». Как подобное «проглотили» гродненские коллеги, Меркулов не понимал и разбираться не стал - лежал в госпитале. После выписки тем более вникать и бороться за справедливость было некогда. Ибо жизнь его сделала очередной крутой поворот. По истечению вынужденного недельного отпуска Меркулов получил извещение о переводе в Минск. Через два дня после переезда, оставив Любочку обживать служебную квартиру в новом городе, он был направлен в небольшую деревню под Пинском.

Что стало с Каминским, Меркулов не знал, да и знать не хотел.

Боялся вспоминать.

Белорусское Полесье встретило его густыми лесами, ленивыми комарами и пряным запахом скошенной травы. Каждую ночь за окном лягушки соревновались с соловьями. Меркулов словно наяву впал в дрему. Мысли текли как кисель, спотыкаясь друг о друга. Очень хотелось позволить себе небольшое послабление. Благо гнали в каждой избе. Но совесть не позволяла.

Шли третьи сутки рабочей командировки.

Дело выдалось странное.

В Кудиричах, переживших весенний разлив Припяти и Ясельды, в разгар лета трава колосилась по пояс, уступая место лишь утоптанным местными жителями дорожкам. И вот в этой траве потерялся самый настоящий ... француз. Неделю назад в составе делегации маршала де Голля он приехал толи шпионить, толи освещать (а может и совмещать оба занятия) темпы местной мелиорации. И сгинул. Весь. Только новенький, подаренный на приеме в знак дружбы народов, фотоаппарат «Зо́ркий-4» и остался. С пленкой внутри.

Меркулов, обладатель такой же модели, кадры проявил. Не поленился. А потом битый час любовался на кочки, запруды, лягушек, трех пиявок на мелководье, летящего в небе аиста и кадр с непонятным содержимым: смазанное движение и округлое пятно. Вещи француза по-прежнему лежали в избе, где тот остановился на постой. Опрошенные свидетели в своих показаниях были единодушны. Француз до обеда ходил вдоль реки и фотографировал, вернулся, помылся, перекусил. Поспал пару часов. Потом сбегал в магазин, где около получаса покупал хлеб (на ломанном русском отвешивал комплименты дородной кассирше Оксане). Из магазина вышел с буханкой хлеба, связкой баранок с маком и кульком леденцовой малиновой карамели. Купил у Никитичны жбан самогона. Пришел домой, накрыл на стол и пропал. Судя по всему прямо из комнаты. Меркулов зябко поежился в одеяле. Закинул край на плечо - на манер римской тоги - и принялся утрамбовывать дорожку от калитки к двери и обратно. Согрелся и мысли вернулись в нужное русло. Как ни крути, из избы незамеченным заграничный гость никак не должен был исчезнуть. Это ж не шутки. На всю деревню один француз. Настоящий иностранец. Развлечение на целый год вперед. С него глаз не спускали даже залетные воробьи. Он физические не мог шагу сделать незамеченным, не то, что пропасть. Но у француза получилось! Дверь оставалась закрытой, окна тоже. Не через дымоход же он вылез?!

Как был в одеяле, Меркулов вышел за калитку и пошел на окраину деревни.

Дом, который снимал пропавший, отличался от остальных лишь тем, что стоял практически впритык к воде. В остальном же строение ничем не выделялось. Укрепленные стены, лупоглазые окна, плотные наличники и крыша крытая болотной травой на манер украинской мазанки. Так как, в отличие от меркуловской избы, эта прижималась к запруде, позади дома забор не городили. Дорожка от крыльца переходила в деревянный настил, а тот в пристань на одну лодку. Меркулов хотел сразу пройти в дом, но заметил сидящую на самом краю настила тень. Которая, при приближении, складывалась в силуэт. С затаенной надеждой - наконец лицезреть пропавшего француза - Меркулов аккуратно, чтобы не спугнуть, стал подкрадываться. Шаг, еще шаг, коротенькая перебежка. И вот - можно положить на плечо сидящему горячую от охотничьего азарта ладонь.