Дети Ковчега.

Пролог.

Пролог

Я проснулся не от сна.
Сон — это когда тебя медленно поднимает на поверхность что-то тёплое, липкое, смутное, когда в голове ещё держатся чужие лица, голоса, запахи. А меня будто выдернули крюком из чёрной воды и швырнули на железный пол чужого, мёртвого мира.
Сначала пришёл звук. Ровный, тонкий, мерзкий писк, от которого внутри черепа начинало зудеть так, словно мне в мозг загнали раскалённую проволоку. Потом ударил холод. Не обычный холод — сухой, стерильный, металлический, пахнущий озоном, горелой пластмассой и чем-то ещё… чем-то сладковатым, от чего сразу подступила дурнота. Я не сразу понял, что это запах смерти.
Крышка медицинской капсулы медленно ушла вверх, и белый свет полоснул по глазам. Я зажмурился, застонал, попытался поднять руку — рука едва послушалась. Мышцы были ватные, в рот будто насыпали песка. На языке лежал мерзкий привкус лекарств и старой крови.
— …критический… уровень… кислорода… — сказал женский голос, безупречно спокойный, как всегда. — Автономный модуль пробуждения активирован. Пассажир номер двести семнадцать. Арден Рей.
Я хрипло выругался.
Голос этого не оценил. Он вообще никогда ничего не оценивал.
— Зафиксировано пробуждение. Временной резерв жилых секций: восемь часов тридцать две минуты. Доступный кислород в секторе С-четыре: двадцать один процент и падает. Рекомендуется немедленная эвакуация.
Я спустил ноги на пол и едва не рухнул. Мир качнулся. Перед глазами поплыли белые и серые пятна. Колени подломились, ладонь с глухим шлепком ударилась о край капсулы. Больно. Хорошо. Значит, живой.
Я заставил себя дышать медленно. Раз. Два. Три.
Пальцы скользнули по запястью, нащупали под кожей лёгкую дрожь пульса. Сердце билось часто, зло, будто само не верило, что его разбудили для этого.
Медицинский отсек был пуст.
Точнее, почти пуст. Двадцать шесть капсул стояли двумя ровными рядами, как белые саркофаги. Семь из них светились зелёным. Две — жёлтым. Остальные были чёрные. Чёрные означало одно: питание отключено, поддержка жизни прекращена, содержимое неактивно. В переводе на человеческий язык — мёртвые.
Я знал это. Я учился с этим жить. Нас всех с детства учили запасу слов, за которыми удобно прятать ужас. Не «голод», а «ресурсный дефицит». Не «удушье», а «критическое снижение газовой смеси». Не «трупы», а «неактивный персонал». Умно. Чисто. Аккуратно. Красиво, чёрт побери.
От этого мёртвые не переставали пахнуть мёртвыми.
Я поднялся, держась за край своей капсулы, и огляделся. Свет горел вполсилы. По стенам ползли тонкие красные полосы аварийной подсветки. Где-то вдали, за переборками, дрожало что-то громадное и усталое — ковчег жил, если это можно было назвать жизнью. Он кашлял насосами, сипел вентиляцией, вздрагивал в костях корпуса, как тяжело больной старик.
Когда я был маленьким, мне казалось, что ковчег — это целая вселенная. Огромная. Несокрушимая. Вечная. Здесь были сады под куполами, учебные сектора, жилые галереи, мастерские, тренировочные залы, архивы, тихие комнаты, где мама любила сидеть с книгами на экране и вязанием в руках. Здесь были люди, шум, смех, запах еды, привычная ругань механиков, детские драки, вечные собрания, на которых старшие говорили о маршруте, надежде и новом мире. Потом исчезли сады. Потом пропали почти все дети. Потом люди стали говорить тише. Потом начали кашлять. Потом закрылись сектора. Потом я очень быстро вырос.
Теперь ковчег был не вселенной.
Теперь он был умирающей железной костью, в которой чудом ещё шевелилось что-то человеческое.
— Статус экипажа, — выдавил я.
— Подтверждённых активных членов экипажа: двое, — ответил голос.
Я уже знал ответ. Но всё равно на секунду закрыл глаза.
Двое.
Я и мать.
— Остальные?
— Жизненные показатели отсутствуют.
Я снова выругался. На этот раз длиннее, грязнее, с душой.
Ничего не изменилось.
Всё было так, как я боялся.
Я заставил себя идти. Сначала к ближайшей жёлтой капсуле, потом ко второй. В одной лежал седой доктор Леван, маленький, сухой, будто сделанный из старой верёвки. Его лицо под прозрачной крышкой уже посерело, губы запали. В другой — девушка из навигации, кажется, Мира, я её помнил по смешному упрямому носу и манере смеяться так, будто она вот-вот полезет драться. Сейчас нос был тот же, а смеха уже не осталось.
Я не стал открывать крышки.
Не потому, что боялся. Просто потому, что у меня не было времени на прощание с каждым мёртвым.
У меня было время только на одного живого человека.
Мама лежала в последней зелёной капсуле у стены. Её рыжие волосы, собранные перед погружением в тугую косу, выбились и плавали по подголовнику медными прядями. Даже во сне лицо у неё было упрямое. Не спокойное, не безмятежное — именно упрямое. Будто она и бессознательной умудрялась спорить с судьбой.
Я положил ладонь на прозрачную крышку.
— Мам.
Глупо, конечно. Она меня не слышала.
На панели мерцали строки: «состояние стабильно», «выведение возможно», «рекомендована активация в течение семи минут».
Семи минут. Какая щедрость.
Я ткнул пальцем в экран, система запищала, запросила подтверждение, потом ещё одно, потом выдала предупреждение о мышечной слабости, дезориентации и риске сердечной аритмии после длительного сна. Я едва не разбил ей панель кулаком.
— Открой, — рявкнул я.
Крышка поползла вверх.
Мама вдохнула резко, со звуком, будто вынырнула из глубины, закашлялась, зажмурилась и первым делом хрипло сказала:
— Только попробуй сказать, что я проспала что-то хорошее.
Я сел прямо на пол и рассмеялся. Не потому, что было смешно. Просто иначе я бы, наверное, заорал.
Она открыла глаза — зелёные, чуть потемневшие после сна, но всё такие же внимательные — и посмотрела на меня. Сначала на лицо. Потом ниже. Потом на мою руку, вцепившуюся в край капсулы. Потом на свет, на пустой отсек, на чёрные панели мёртвых капсул.
Улыбка сошла с её губ так быстро, что мне стало холодно сильнее прежнего.
— Арден, — тихо сказала она. — Сколько?
— Мы одни.
Она не переспросила. Никогда не любил в ней это качество и одновременно всегда восхищался им. Мама не тратила силы на бесполезное. Не вопила, не ломала руки, не задавала вопросов, ответ на которые уже написан на стене кровью.
Она закрыла глаза на две секунды. Ровно на две. Потом снова открыла.
— Значит, работаем, — сказала она и попыталась сесть.
Я подхватил её под локоть. Она болезненно поморщилась.
— Осторожно.
— Сын, если ты сейчас начнёшь со мной сюсюкаться, я сама тебя задушу. — Голос ещё был хриплый, но уже живой, её. — Дай воды.
Я принёс пакет с регидратором, помог ей напиться. Пальцы у неё дрожали, но не от страха — после вывода из сна всегда так. Она посидела минуту, дыша медленно и глядя перед собой. Потом спросила:
— Что с ковчегом?
— Дышит через раз. Жилые секции дохнут. Кислород падает. Автоматика советует немедленную эвакуацию.
— Есть куда?
— Есть ближайшая пригодная планета.
Она подняла на меня глаза.
— Насколько пригодная?
— По версии капсулы — семьдесят процентов шанса выжить. Атмосфера есть. Вода есть. Биосфера есть. Хищники, вероятно, тоже есть. Возможно, местное разумное население.
Мама хмыкнула, стянула с руки датчик и с отвращением посмотрела на прилипшие следы геля.
— Прекрасно. То есть выбор у нас классический: либо тихо задохнуться в консервной банке, либо красиво сожраться на незнакомой планете.
— Да.
— Ну и чего ты такой мрачный? Второй вариант хотя бы бодрит.
Я уставился на неё, а потом невольно улыбнулся. Вот за это я её и любил больше всех живых и мёртвых. За умение плюнуть в лицо кошмару и заставить его на секунду почувствовать себя неловко.
Она спустила ноги с капсулы и встала. Покачнулась, но удержалась. Чёрт, какая же она была сильная. Не хрупкая, не тонкая, не похожая на тех гладких красавиц из старых архивных сериалов. Крепкая. Настоящая. С сильными руками, полными бёдрами, тяжёлой косой рыжих волос и таким лицом, на котором доброта всегда жила рядом с ехидством.
В детстве мне казалось, что мать может всё. Разобраться в древнем языке, подшить рукав, вылечить ожог, объяснить, почему одни цивилизации выживают, а другие исчезают, сварить что-то съедобное из половины пайка и трёх трав из гидропонного отсека, а потом ещё и отругать меня так, что стыдно станет даже ботинкам.
Наверное, поэтому я до сих пор верил, что пока она стоит рядом, мир ещё не совсем кончился.
Она прошла к ближайшей чёрной капсуле, посмотрела на потухший индикатор, положила ладонь на крышку и тихо сказала:
— Простите нас.
Кому именно — не уточнила. И я не спросил.
Потом мы пошли через жилую галерею.
Если медицинский отсек ещё держал на себе маску чистоты, то жилой сектор был уже почти трупом. Воздух стоял спертый, тяжёлый. Свет местами погас совсем, и красные аварийные лампы резали коридоры пополам, делая лица мёртвых похожими на маски из старых театров. Кто-то умер в кресле, пристёгнутый ремнями, будто всё ещё надеялся, что это турбулентность и сейчас объявят нормализацию курса. Кто-то — прямо на полу, дотянувшись до стены. В одной каюте лежали двое, обнявшись. В столовой так и остались кружки. В детском секторе я не задержался. Не смог.
Мама шла молча. Только один раз остановилась у переборки с выцветшей эмблемой ковчега — золотой круг, уходящий в линию горизонта.
— Помнишь, — сказала она тихо, — как ты в шесть лет решил, что это булка?
Я хрипло фыркнул.
— Это была похожая булка.
— Это был символ рассвета новой цивилизации.
— А по-моему, булка.
Она кивнула, и уголок рта у неё дрогнул.
— Хорошо. Пусть будет булка. Нам сейчас как раз не хватает цивилизационного хлеба.
Потом мы вошли в складской сектор и занялись делом. Вот тут скорбь пришлось отодвинуть совсем. Когда время меряется не днями, а запасом воздуха, слёзы становятся роскошью.
Мы брали только нужное: фильтры для воды, минимальные меднаборы, универсальные резаки, тонкие термоодеяла, три смены чёрной полевой формы, компактные солнечные панели, семенной модуль, набор базовых инструментов, ножи, леску, микроанализатор, рулоны синтетического шнура, иглы, пакет с тонкими пластинами для записи и, по настоянию матери, короб с бытовыми мелочами.
— Ты серьёзно? — спросил я, когда она сунула в контейнер набор крючков, тонкие спицы и что-то ещё.
— Абсолютно. Не смотри на меня так. Когда ты снова раздерёшь одежду об первую же колючую местную дрянь, я не собираюсь заворачивать тебя в философию.
— Мы летим спасать жизнь, а не открывать клуб рукоделия.
— Одно другому не мешает. Цивилизация начинается не с большой пушки, а с умения зашить дыру в штанах и сплести корзину, чтобы было куда сложить еду. Запомни, механик.
— Я не механик, я инженер системной поддержки.
Она посмотрела на меня так, что я сам почувствовал себя недокрученным болтом.
— Сынок, если через пять часов ты будешь строить забор от местной фауны из палок и верёвки, ты будешь не инженер системной поддержки. Ты будешь механик. И, возможно, немного плотник. Смирись заранее.
Я хотел возразить. Не возразил. Потому что она была права. Как почти всегда, чтоб ей.
Когда всё было готово, мы на минуту замерли у обзорного экрана в переходном шлюзе. Стекло дрожало от микровибраций, по нему тянулись нитки старых трещин, заклеенных защитной плёнкой. За стеклом висела планета.
Голубая.
Не так, как на учебных моделях. Живая. Настоящая. С белыми разворотами облаков, с тёмными пятнами суши, с узкой полосой сияния по краю.
Мама подошла ближе и очень тихо сказала:
— Какая красивая.
— Если нас там не убьёт всё живое в первые три дня, я соглашусь.
— Арден.
— Что?
— Даже если убьёт, всё равно красивая.
Я повернулся к ней. В светлом отражении экрана её лицо казалось моложе. Почти как раньше, когда мы ещё не считали умерших по отсекам.
— Думаешь, это она? — спросил я.
Мама долго молчала.
Мы оба знали старые теории. Что где-то в глубине космоса есть планета-праматерь. Что человеческий род не возник из пустоты. Что какие-то древние миграции могли начаться отсюда или, наоборот, привести сюда. Что легенды о Земле могли быть не только легендами, а далёкой памятью, искажённой тысячелетиями перелётов и катастроф. У нас не было доказательств. Только сказки учёных, схемы архивистов и детское упрямое желание верить, что всё началось не с конца.
— Не знаю, — сказала она наконец. — Но если ковчег вёл нас именно сюда, кто-то когда-то считал это место достойным попытки. А сейчас, сын, у нас нет роскоши быть привередливыми.
Она была права и в этом.
Мы вошли в спасательную капсулу за двадцать минут до полной разгерметизации сектора. Узкая, чёрная, обшитая матовым композитом, она казалась жалкой по сравнению с ковчегом, как лодка рядом с континентом. Но именно ей предстояло решить, будем мы жить или нет.
Я занял пилотское кресло, мать устроилась справа, пристёгивая ремни с деловитым спокойствием человека, который давно пережил первый ужас и теперь работает с тем, что дали.
— Скажи честно, — произнесла она, пока я прогонял предстартовую диагностику, — ты умеешь этим управлять или сейчас у нас начнётся увлекательный аттракцион «помолимся всем известным законам физики»?
— Я умею.
— Хорошо. Тогда я буду молиться твоему упрямству. Оно у тебя чудовищно живучее.
Капсула отсоединилась с глухим ударом, от которого внутренности у меня на секунду подпрыгнули. Потом нас швырнуло вбок, закрутило, стабилизаторы взвизгнули, и ковчег поплыл мимо иллюминатора — огромный, тёмный, мёртвый, усеянный огоньками аварийных секторов. Словно город, в котором уже никого не осталось, кроме памяти.
Я смотрел на него ровно три секунды.
На четвёртую опустил глаза на приборы.
Потому что если бы продолжил смотреть, мог не удержать курс.
Мама тоже не смотрела долго. Она только коснулась пальцами панели, как касаются лба покойника перед тем, как закрыть крышку.
— Спасибо, — прошептала она.
Кому — кораблю, людям, судьбе — опять не уточнила.
Вход в атмосферу оказался хуже, чем обещали симуляции. Нас трясло так, что зубы стучали. Металл визжал. По корпусу ползли оранжевые полосы перегрева. Воздух внутри пах раскалённой проводкой. Мама вцепилась в подлокотники и сквозь зубы сказала:
— Если выживем, я напишу жалобу на уровень сервиса.
— Кому?
— Кому-нибудь. Не мешай.
Мы прорвались. Не знаю как. Наверное, потому что судьбе хотелось ещё поиздеваться.
Когда тормозные двигатели наконец захлебнулись и удар посадки вышиб из меня дух, я понял только одно: мы не разбились.
Некоторое время стояла тишина. Такая полная, что в ней было слышно, как щёлкает остывающий металл.
Потом капсула заговорила:
— Посадка завершена. Среда условно пригодна для выживания. Атмосфера: кислородно-азотная. Внешняя температура: двенадцать градусов. Влажность повышенная. Обнаружены формы жизни множественных категорий. Рекомендуется соблюдать осторожность.
— Да неужели, — хрипло сказала мать.
Я расстегнул ремни, поднялся и пошёл к внешнему люку.
Он открылся не сразу. Сначала стравило давление. Потом пахнуло воздухом.
Настоящим.
Не фильтрованным, не сухим, не вылизанным системами ковчега до стерильной пустоты. Воздух ударил в лицо сыростью, рекой, листьями, землёй, прелой травой, далёким дымом, зверем, жизнью. Настолько густой, что я почти захлебнулся им.
Я шагнул вниз по выдвинутой аппарели и остановился.
Передо мной была трава — высокая, с серебристой росой на кончиках. За ней тянулась полоса открытого пространства, а дальше поднимался лес — тёмный, плотный, огромный. Слева, за редкими деревьями, блестела широкая вода. Не ручей. Не озеро. Что-то большее. Река, наверное. Небо было таким высоким, что у меня заныло где-то под рёбрами.
Я стоял и смотрел.
Сзади осторожно спустилась мать. Она тоже остановилась рядом. Её плечо коснулось моего.
— Ну? — спросила она тихо.
— Мы живы.
— Это я и сама заметила.
— Тогда… — Я вдохнул ещё раз, глубже. — Тогда, может быть, справимся.
Она молчала. Потом сняла с волос резинку, распустила тяжёлую рыжую косу и подставила лицо ветру.
— Знаешь, — сказала она, прищурившись на солнце, — после ковчега мне даже грязь кажется роскошью.
Я рассмеялся.
И в тот же миг из леса донёсся низкий, хриплый звук. Не рык даже — предупреждение. Что-то большое двигалось среди кустов. В траве мелькнула тень.
Мы оба замерли.
Я медленно потянулся к ножу.
Мать, не сводя глаз с леса, тихо произнесла:
— Вот видишь. Новый дом уже спешит познакомиться.
Она сказала это спокойно, но я слышал, как у неё участилось дыхание.
Я шагнул чуть вперёд, закрывая её плечом.
Где-то высоко над нами пронзительно закричала птица. Река блеснула под солнцем. Лес снова шевельнулся, как будто наблюдал за нами в ответ.
Мы стояли на чужой земле — двое огненно-рыжих людей в чёрной форме, с остатками мёртвого мира в капсуле за спиной и целой неизвестной жизнью впереди.
И я вдруг понял, что страх никуда не делся.
Просто рядом с ним встал ещё кто-то.
Упрямство.
Надежда.
И голодная, яростная жажда не умереть здесь так же тихо, как умерли все остальные.
Я сжал рукоять ножа крепче и сказал, уже не лесу, не матери, а самому себе:
— Ладно. Давай попробуем ещё раз. С самого начала.
Мать искоса посмотрела на меня и усмехнулась.
— Только, пожалуйста, в этот раз без всей этой привычки губить цивилизации.
Я повернул к ней голову.
— Это был не я.
— Конечно. Но ты у меня мужчина. Значит, на всякий случай предупреждаю заранее.
И, к моему собственному удивлению, я снова рассмеялся.
Потому что солнце било в глаза. Потому что воздух пах живой водой. Потому что впереди, за лесом, за рекой, за первым страхом, нас уже ждало что-то такое огромное, чего мы ещё не умели даже назвать.