Дети-незабудки

Глава третья. «А мы вернёмся?»

Каждые выходные мама приглашала домой Семёна Львовича — того самого дядьку в белом костюме. Наедине она называла его Семёном, при детях добавляла отчество. Нинка мысленно окрестила его Мышом и за глаза называла только так. А всему виной его привычка задирать голову и вертеть ей во все стороны, будто бы нюхая воздух.

Семён Львович никогда внимания на них не обращал. Зато с мамой был ласков до невозможности. За это Нинка его и невзлюбила. А ещё за его белую фетровую шляпу, которую он всё время оставлял на тумбочке в прихожей. Этот жест как будто говорил: «Смотрите, я здесь полноправный хозяин!»

Сеньке мамин ухажёр тоже не нравился, но это было не так заметно, как неприязнь Нинки, которую та и не скрывала. Мальчишка обращался к нему просто: «дядя Семён». Дяденька со снисходительной улыбкой гладил его по голове и говорил: «Семён Львович, пожал-ста», и Сенька следующие несколько дней старался запомнить новый вариант обращения. Но «Семён Львович» звучало для него слишком уж недоверительно, поэтому он вернулся к обыкновенному «дядя», как называл всех мужчин, кроме папы. Семён Львович ещё пытался приучить ребёнка к своему имени, но поняв бессмысленность этой затеи, прекратил попытки.

Они начали встречаться чаще, дяденька стал подвозить маму с работы, и по вечерам они пили чай. «Хоть не вино», — думала Нинка, но и такая альтернатива её не устраивала. Мыш постепенно завоёвывал их территорию, забирая её себе на временное пользование. Казалось, ещё немного, и он здесь пропишется: будет спать на маминой кровати, пользоваться их ванной, кухней, гостиной; истребит все их запасы в холодильнике и днями напролёт ничего не будет делать, лишь лежать на диване и охать, поглаживая свой раздувшийся живот. Нинка вздрогнула. «Нам срочно нужен кот», — решила она, и тут её голову посетила мысль.

***

Этот день должен был стать особенным. Утром Семён Львович позвонил маме и сказал, что сегодня сообщит ей кое-что важное, когда явится на обед. Все утренние часы мама потратила на наряды и готовку, напевая что-то под нос. Кажется, какие-то её мечты сегодня должны были осуществиться.

Она не заметила, как Нинка выпросила у неё разрешение побыть во дворе, пока дядечка не уйдёт; не обратила внимания на то, как дочь сегодня особенно хмура.

Нинка обо всём догадывалась. Она догадывалась и о том, что за важную новость грозился сообщить маме Семён Львович, и о том, что отныне житья им не будет. Она мысленно прощалась с теми минутами своей жизни, которые были ей особенно дороги. Она прощалась с их с Сенькой безмятежной жизнью, теплом, лаской и свободой. Мама, как толстый зажиточный работорговец, сегодня продаст их свободу.

Когда до прихода будущего отчима оставалось полчаса, Нинка схватила Сеньку и покинула дом.

Сперва она надеялась переждать важный этап в жизни матери в сквере, но потом передумала. Они сидели и болтали ногами. Разговаривать с братом Нинке не хотелось, но тот первый ни с того ни с сего стал плакать и задал волнующий его душу вопрос.

— Нин, а Нин, — Сенька рукой утёр нос. — А мама нас любит?

— Любит, конечно любит, — отмахнулась сестра и вдруг потянула его за рукав. — Пойдём. — А себе под нос пробормотала: — Только делает это она по особому графику.

— Нин, а Нин, — вновь заскулил Сеня, — а папа? Папа вернётся?

— Нет, — выпалила Нинка, а к глазам подкрались слёзы. Зачем теперь-то обманывать мальчишку?

— Почему?! — заверещал брат, и Нинка рассердилась на саму себя: «Вот, теперь эти крики выслушивать...»

— Не хнычь, — отрезала, как ножом. Сенька даже отдёрнул руку и прижал к груди, как будто и впрямь порезался. Но плакать перестал.

Какое-то время они шли молча, а потом Сенька вновь принялся за своё:

— Нин... а куда мы идём-то?

Сказал и всхлипнул. Нинке его аж жалко стало.

— Неважно, — ответила она ещё сердито, но уже мягче. — Неважно, Сень. Главное, что нас там не достанут...

«Мамины ухажёры», — хотела добавить, да передумала.

— А мы... а мы вернёмся?

На этот раз Нинка остановилась и крепко зажмурилась.

— Кто знает, — ответила честно. Сенька, кажется, всё понял и замолчал.

***

Ближе к вечеру на скамейке у вокзала их нашёл милиционер. «Кто такие?» — первым делом спросил он.

— Да свои мы, свои... — совсем по-взрослому вздохнула Нинка, и милиционер сразу же всё понял.

— Чьи? — задал он следующий вопрос.

Когда Нинка промолчала, он покачал головой.

— Ну, говорите тогда адрес, домой вас отведу.

— Не надо, мы сами, — огрызнулась Нинка, а дядька занёс над ней свою большую руку.

— Я те покажу, как старшим перечить, я те покажу! — Он больно ухватил их за руки и потащил прочь.

***

...— А вы куда смотрите, гражданочка? — на всю квартиру вещал громогласный голос милиционера, отчитывая непутёвую мамашу. — Дети, значит, по улицам шастают, а вы!..

— Товарищ, — мама холодно сверкнула глазищами. Дядька поёжился. «Ещё эсэсэсэровщины нам не хватало», — подумал, обливаясь потом. — Товарищ, — повторила она чуть более грозно, и милиционер отшатнулся. — Мы сами с этой проблемой разберёмся, ступайте.

Он покачал головой, но надел фуражку и скрылся.

— Что ж, детки, — мама повернулась к Сеньке с Нинкой, — расскажете мне, что вы забыли у вокзала?

Оба потупились и замерли, как будто мамин взгляд мог в любой момент обратить их в камень.

— Ну что ж, — со скрипом протянула мама, не дождавшись ответа, — вы сами строите от меня стену. — Она потёрла воспалённые глаза. — А ну марш спать! Завтра поговорим.

Дети поплелись к себе. Да, завтра их однозначно ждёт взбучка. Словесная: мама на них руку никогда не поднимала. Но слова иногда оставляют шрамы похуже.

Нинка взобралась по лесенке к себе в кровать и укрылась одеялом с головой, сжав в руках мишку. С каждым морганьем на глазах сменялись кадры: одни слёзы исчезали, и появлялись другие. Снизу были слышны тихие всхлипывания Сеньки.