Дети-незабудки

Глава одиннадцатая. «Верить»

Нинка лежала в бабушкиной комнате, уткнувшись лицом в подушку. Агриппина Григорьевна чуть поколебалась, а потом слегка тронула её за плечо. Красное от слёз лицо резко дёрнулось, всхлипывания прекратились. Бабушка села на край кровати.

— Нинок, что произошло? Тебя обидел кто?

— Нет, — донеслось из подушки.

Агриппина Григорьевна вздохнула.

— Нин. Я же не хочу тебя обидеть, что ж ты пугаешься-то? Я ведь люблю тебя, Нин. И Сеньку люблю. И маму вашу. И отца вашего любила...

Она помолчала.

— Он хороший был человек, Нин.

Тут Нинка подскочила и заверещала:

— А что же тогда мама его, такого хорошего, не любила?! А? Почему сейчас она с каким-то дядькой, а не на его могиле?! Почему не с нами?! Она вообще хоть кого-нибудь любит?..

Она замолчала, выжидательно глядя на бабушку сверху вниз. Та схватилась за расшалившееся вдруг сердце.

— Да, — бросила она в пол. — Она любит и меня, и вас, и отчима. И отца вашего она тоже любила.

— Не верю! — вскричала Нинка и резко свалилась на кровать, так что Агриппина Григорьевна подпрыгнула. Внучка вновь укрыла лицо подушкой и опять зарыдала. Бабушка продолжала сидеть рядом. Вдруг её взгляд упал на Нинкино платье, липнущее к телу. Она ухватилась за его край и вскрикнула.

— Нинка! — Она рассерженно ткнула её в бок. — А ну поднимайся! Промокла насквозь и молчит!

Бабушка рывком подняла хнычущую Нинку и разом стянула с неё платье.

— Так и заболеть недолго, — добавила она уже мягче. — И бельё снимай. Сейчас другое принесу.

Она засеменила прочь. Нинка завернулась в одеяло и стала раскачиваться из стороны в сторону, пытаясь хоть чуть-чуть согреться.

Бабушка вернулась спустя минуту. Нинка влезла в одежду, но по-прежнему стучала зубами от холода.

— Небось, уже простыла, — покачала головой Агриппина Григорьевна. — Пойдём, лечить тебя буду.

Она включила в кухне свет — уже стемнело — и стала заваривать чай.

— С мятой заварю, — сказала она. — Он успокаивает.

Нинка сидела на стуле, вжавшись подбородком в острые коленки, и грызла кончик косички.

Доделав чай, Агриппина Григорьевна повернулась к ней и поставила прямо перед носом широкую чашку, заполненную почти доверху. Нинка опустила ноги на пол и осторожно взяла напиток. Пахло чем-то терпким. Она отхлебнула.

— Фу-у, гадость, — поморщилась она и часто заморгала. На вкус жидкость напоминала сваренный вкрутую лист калины.

— Прям-таки уж и гадость? — лукаво улыбнулась бабушка. — Давай ещё.

Нинка нехотя взяла чай и сделала пару глотков.

— Ну что?

— Сейчас уже не так горько, — призналась Нинка. — Но всё-таки противно.

— Ну, давай третий раз. Авось, понравится.

Она послушно выпила. Внутри стало так тепло, будто большой тёплый кот улёгся там и мурлычет.

— Ну, хорошо?

— Хорошо, — кивнула Нинка.

Бабушка села рядом на стул и приобняла внучку.

— Так ты расскажешь мне, в чём дело, Нинок?

Нинка сжалась.

— А надо?

— Горе, делённое надвое, легче переносится, — улыбнулась Агриппина Григорьевна.

Девочка вздохнула.

— Саввка сказал, что я ему нравлюсь. — Она отстранилась, чтобы заглянуть бабушке в глаза, и, не увидев там и тени насмешки, продолжила. — А мне... стало не по себе. Тут столько всего навалилось: и смерть папы, — она едва заметно вздрогнула, — и мамино замужество, отчим этот, а потом... слова мамы, что папа не заслуживает соболезнований. — Нинка сжала тонкие губы и сцепила руки в замок. — А тут ещё и это. Честно, я бы, наверное, справилась, — она смотрела в пол, — если бы не всё сразу. И это... это признание ударило сильнее всего.

Она посмотрела на бабушку — понимает ли она её? — и, встретив задумчивый взгляд, продолжила.

— Мне, наверное, хотелось бы получить такое признание от мамы, а не от Саввки. — Нинка тихонько всхлипнула. Слёзы опять подступили к горлу, как деревянные солдатики, окружающие город. Говорить стало труднее. — А она... она... — Нинка протяжно выдохнула, не давая себе заплакать.

— Она не проявляет своей любви, — грустно закончила за неё Агриппина Григорьевна, качнув головой.

Она кивнула. По щекам заструились ручейки. Она закрыла лицо руками, бабушка крепче обняла её, прижав к своей груди.

— Почему? — шептала Нинка. — Почему?!

Агриппина Григорьевна вздохнула. «Бедная девочка моя...» — пробормотала она едва слышно.

Так они и сидели, обнявшись. Нинка беззвучно плакала, а бабушка собирала её слёзы, словно драгоценные камни. Вскоре девочка успокоилась и аккуратно высвободилась из бабушкиных рук. Посмотрела горько, встала и скрылась у себя. Агриппина Григорьевна нашла в этом взгляде, тяжёлом и немощном, толику благодарности.

***

Деревья шумели всю ночь, а во сне являлась мама, ласковая и нежная, какой была до папиной смерти.

Она приходила домой уставшая, позже отца. Снимала туфли и падала на пуфик, покорно ожидавший её у входа. Тогда из комнаты, словно подхваченный ветром, вылетал папа, радостно улыбался, корчил рожи. Мама кривилась и шла за ним в гостиную, где уже спрятались Нинка с Сенькой. Едва она переступала порог, дети выныривали из своих укрытий: Нинка — из-за занавески, Сенька — из-за дивана — и неслись ураганом ей навстречу, обнимали, целовали. И мама таяла. Она целовала их в ответ, крепко прижимала к себе, а порой даже плакала.

После ужина папа брал в руки гитару — это было в последние две недели: тогда сослуживец вручил ему инструмент, — и хотя играть он умел, как медведь танцевать, все его охотно слушали.

«Они никогда не ссорились», — подумала Нинка сквозь дрёму. И тут же, как назло, на поверхность вылезло воспоминание.

Папа сидел на кухне, борясь с бессонницей и поджидал их, Нинку с Сенькой, чтобы рассказать очередную небылицу. Он пил зелёный чай, когда вошла мама. Она опустилась на стул рядом и уставилась на него.

— Ке-еш, — устало протянула она, беря его за руку и прикрывая веки. — С ними по-прежнему тяжело?